Цитаты из книги Bartleby y compañía

...слова - это мир в себе и они "не выражают жизни".

В день премьеры «Затмения» Антониони сказал, что до сих пор сомневается, правильно ли сделал, не начав фильм стихами Дилана Томаса: «Ведь в чем-то ты должен быть уверен, / если не в том, что любишь, то хотя бы в том, что не любишь».

Мы робки с женщинами, Бог существует, но у Христа не было библиотеки, мы же никогда ничего не добьемся, ладно, кто-то по крайней мере придумал достоинство.

Он сотворил для своих рассказов призрачное пространство и никогда не завершал эти рассказы (словно демонстрируя, что жизни чего-то недостает), он был творцом захлебнувшихся голосов, изобретателем отсутствия.

Я открыл для себя синий пейзаж, который даст приют последнему писателю и последнему в мире слову - в нем оно незаметно и умрет: "Здесь кончаются слова, здесь - край мира, который я знаю".

На публике он всегда закрывал лицо левой рукой - нервной рукой с длинными пальцами пианиста, - словно ему больно было являть свое лицо в мире живых.

Люблю твист моей простоты.

Почти все книги - это не более чем постраничные комментарии, растянутые на целые тома.

Она увидела для себя спасение в текстах,публикуемых журналом, - шанс снова начать писать и,кроме того,поняла,что делать это можно в единственно правильной манере,"стараясь, - объяснила она мне, - безжалостно расчленять вымысел".

Я глянул в зеркало и не узнал себя.Затем я принялся раздумывать над утверждением Бодлера,что настоящим героем является лишь тот,кто сам себя развлекает.

..среди узких специалистов никогда не встречается талантов первого ряда.

За всю жизнь я познал только три вещи: невозможность писать, возможность писать и одиночество.

Одна из максим Шамфора гласит: М., которого хотели вызвать на разговор о разных политических или частного порядка событиях, холодно ответил: „Каждый день я расширяю список того, о чем предпочитаю не говорить, и лучшим будет тот философ, у кого список окажется самым длинным“.

Главная проблема Сэлинджера заключается в том, что он имеет склонность к самоповторению.

Надо быть и на самом деле очень чужим, чтобы чужим тебя назвали мексиканцы, которые и сами – по крайней мере мне всегда так казалось – везде и всегда чужие.

В этой книге я не намерен много места отводить бартлби-самоубийцам, они не очень меня интересуют, потому что, на мой взгляд, если человек убивает себя собственной рукой, то такая смерть бедна оттенками, ибо исключается вся широкая гамма изысканных выдумок, к которым прибегают остальные писатели, – ведь игра, что ни говори, всегда изобретательнее, чем выстрел в висок, – когда приходит час оправдать собственное молчание.

По-моему, холод исходит у него изнутри, овевая печальную половину его лица. Холод этот идет от врожденного и неизлечимого смятения души. Холод этот заставляет слепо подчиняться самым разрушительным порывам, что и заставляет Скаполо вечно повторять свое звонкое «НЕТ», словно он пишет его большими буквами в неподвижном воздухе – вечером в дождливое воскресенье.

Мое место за границами вещей мирских – в пространстве чистого искусства.

Нет, мы ничего не выдумываем, нам это только кажется, а на самом деле мы всего лишь через пень-колоду произносим когда-то вызубренный и благополучно забытый урок, жалкие остатки школьных заданий. Жизнь без слез – какую мы, собственно, и оплакиваем. Все к черту!