Пятеро военных побросали лопаты и подбежали своими глазами увидеть это чудо: росток, пробивающий асфальт, ребенок, расправивший легкие, зазеленевшая почка на сожженном дереве. Жизнь! Жизнь посреди запаха мертвечины, посреди оторванных рук и ног, пробитых трахей, неоконченных писем маме.

Ах, эти ящики, полочки, тайнички. Они единственные умеют запирать на замок время, впитывать его запах, сохранять краски

• Дурья твоя голова, херувимов не знают, а все в царствие божие хотят попасть.
  – Не хотим, бабушка, нам, пионерам, в комсомол надо, а потом в партию! – беззлобно отвечала Галя.
  – Значит, не встретимся, не свидимся на том свете.
  – Да нам на этом еще жить и жить, – отвечала внучка, не ведающая о конечности существования.
  

Запомни этот июль. Запомни эти маки. Запомни каждого шмеля вокруг. Я ушел, ушел твой лис, ты уедешь когда-нибудь, а у Земли каждый год будет бушевать такое божественное лето… 

Переливы его струн так брали за душу, что собаки на краю села выли, птицы кричали, люди плакали и любили друг друга.

— Ты что-то чувствуешь у него в штанах? Крепкое, металлическое? – хихикая, интересовались подружки.
— Да, – отвечала Аня, – пистолет.

– Абрам Ильич, миленький, что с вами? – Красавцев примкнул к изголовью носилок.

– Ничего, голубчик, ровным счетом ничего. Решил-таки починить вентилятор настольный, давно стоял, не работал. А там провод оголенный оказался, я вилку в розетку сунь – а он как шибанет. А у меня, знаешь ли, моторчик вшит в сердце, так он как завелся, я чуть на Луну не улетел. А мне на Луну не надо, у меня в Дубае послезавтра симпозиум отоларинголов. Сегодня ночью полечу.

К Вовчику уже направилась делегация из трех человек, причем двое шли на своих двоих, а третий волочился на импровизированном поводке из снятых с гвоздя штанов.

Эти обеды мама называла «графскими», потому что на столе оказывались вызволенные из старинного буфета серебряные вилочки для рыбы, ложечки для десерта, пузатые, в патине, соусницы, немыслимые ободочки для салфеток, в общем, вся та милая ерунда, без которой и так можно прекрасно сожрать рыбу, вишневое варенье, полить томатным соусом пельмени и вытереться кухонным полотенцем.

Он успел познакомиться с Олесиной матерью на работе – в Отделе по борьбе с организованной преступностью. Собственно, это она привела туда дочь, резко изменив его жизнь. Тогда мамаша была зареванной, но непоколебимой. Ей одновременно хотелось протянуть носовой платок и отдать честь.

Когда в младших классах задали сочинение на тему, кем я хочу быть, Толя написал – героем. Учительница посмеялась: «Хороший материал, вполне годится для районного конкурса, только такой профессии – нет. Напиши, космонавтом».
Но упертому Толе никто не был указкой. Он исправил – хочу быть участковым. Потом зачеркнул: сыщиком. Разорвал лист: генералом.
И что интересно, мечта его сбылась ровно в перечисленной последовательности.

Лишь годам к тридцати речь его самопроизвольно выровнялась, местами выдавая курьезную брешь. До этого момента «Р» он заменял либо нечто похожим на смесь из «Г» и «Х», либо, чаще всего, мягким знаком. Кьясавец, одним словом

– А что за баттлы? – Я, запихивая в рот сладчайшую виноградину, рассчитывала на забавную семейную историю.
– Да это, дорогая моя, настоящая трагикомедия, – с набитым оладушками ртом ответила Батутовна. – Я бы даже сказала – трагифарс!

Зять, ни хрена с него не взять.

Я протянула стольник, радуясь, что в кошельке были хоть какие-то купюры. Билетерша загремела мелочью в жестяной банке, отсчитывая сдачу.
– Боже, не надо! – взмолилась я.
– Боже тебе ничего и не даст, – пробурчала она, отрывая билет от толстого рулона.

Иными словами, умники со всех континентов вывели лису, которая искренне заглядывала в глаза охотнику, глуповато улыбалась, если бы ей позволило строение морды, и вообще не чувствовала опасности.

Аню всегда удивляло, как зелень реальной жизни - хлорофилл травы, стеблей, листвы - была далека от зелени казённых домов - больниц, школ, институтов. В них присутствовал какой-то налёт разложения, гниения, тлена. Будто нельзя было смешение с него и жёлтого добиться радости, а не чувства глухой безысходности