Даниил Хармс

С. 225: "...Введенский называл себя монархистом: только при монархии, объяснял он, у власти может случайно оказаться порядочный человек".

С. 457: "Очевидцы вспоминают, что в конце лета 1937-го на улицах Ленинграда было не продохнуть от дыма. Не леса горели - охваченные паникой горожане жгли бумаги, письма, фотографии арестованных".

С.359: "...в доме появилась такса, которой Хармс дал имя Чти Память Дня Сражения При Фермопилах, сокращенно – Чти."

С.433: "...даже...когда ему и его жене уже буквально грозила голодная смерть, Хармсу не пришло в голову продать фисгармонию".

С. 399: "Окружающий мир становился все страшнее, но мрак сгущался не непрерывно, время от времени появлялись просветы, рождавшие ложную и вредную надежду - потому что за каждым из них неизбежно следовало новое и более страшное наступление тьмы".

С. 122: "Как относился Георг к революции? В разговорах с учениками он высказывал взаимно противоречащие мысли, а когда его "уличали", пожимал плечами: "Разве можно утром и вечером иметь одни и те же политические убеждения?"

Я очень рад, что Вы купаетесь и лежите на солнце. Тут нет ни солнца, ни места, где купаться. Тут все время дождь и ветер, и вообще на Петербург не похоже.

Сегодня утром в наш сад приходил шарманщик и играл собачий вальс, а потом спер гамак и убежал.

С.223: "...Хармс выбрал свою знаменитую, вошедшую в легенду манеру одеваться: крошечная кепочка, ...Кепочку иногда заменяла "пилотка с ослиными ушами"... или пекарский колпак, или даже чехольчик для самовара, но это уж был праздничный наряд".

По-моему осталось только два выхода, - говорил он мне. - Либо будет война, либо мы все умрем от парши.

• Почему от парши? - спросил я с недоумением.
• Ну, от нашей унылой и беспросветной жизни зачахнем, покроемся коростой или паршой и умрем от этого, - ответил Даниил Иванович.

У него было разночинное детство, но он был окружен такой же любовью и заботой, как аристократ Набоков, и жил в том же предгрозовом, обреченном на скорую гибель мире.

С.151: "На этом общение с Клюевым приостановилось, но все же не совсем прервалось. По крайней мере, Введенский бывал у него в начале тридцатых со своей второй женой Анной Ивантер. Юную и наивную Анну Семеновну шокировал не “маскарад”, а то, что гостеприимный хозяин во время беседы, не обращая внимания на ее прелести, норовил погладить ее мужа по коленке".

С.459: "Любарская вспоминает:

Однажды, когда меня вели на допрос, свободного кабинета не было. Меня привели к какому-то начальнику и посадили в дальнем углу его кабинета. Начальник был чем-то озабочен и даже не обратил на меня внимания. Он был крайне недоволен работой следователей, стоявших возле него. “Запомните, – строго произнес он, – к концу недели у меня на столе должны лежать: 8 показаний финских, 12 – немецких, 7 – латышских, 9 – японских. От кого – не важно".

С.414: "Если отбросить древних, о которых я не могу судить, то истинных гениев наберется только пять, и двое из них русские. Вот эти пять гениев-поэтов: Данте, Шекспир, Гёте, Пушкин и Гоголь". Странно воспринимаются эти слова от автора озорных баек про парочку анекдотических тупиц - Пушкина и Гоголя".

С.125: "Друскин преподавал в школах русский язык и литературу, потом - математику (он закончил и математический факультет университета), для себя продолжая заниматься философией. В 1929 году он сдал экзамены за курс консерватории по фортепьянному отделению (зачем был нужен Друскину третий диплом, не понимал даже брат-музыковед)..."