Война и потусторонний мир

Петр почувствовал себя петухом, которого повар убеждал в нежелании его готовить, несмотря на то что к вечеру обещано подать куриные рулеты.

Война – подлейшее дело, на ней есть время убить, но нет времени оплакать

На войну идут за победой.

Удивительный вы человек, князь, от вас даже в смерти не избавиться.

Петр бросил крышку и налег сверху, кашляя и скребя горло.
– Ключи! – заорали ему истошно. – Ключи, Волконский! Умирайте после!

... Что вы сделаете? Вызовете ее на дуэль?
– Как можно! – опешила Александра. – Женщину…
Ягина дернула плечами:
– Разве у женщины нет чести? Лично я уже трижды стрелялась.

Поверьте, умирать во второй раз ничуть не легче, чем в первый.

Ни одна женщина не заслуживает, чтобы ее ломали.

Нет, Сашка, если уж умирать, то быстро. Пуля, скажем, или граната, раз – и все. А мучиться, все понимать, но не быть в силах никого спасти – здесь нет геройства. Сплошное паскудство.

– Тем более что без вас мне грозит смертельная опасность.
– Что такое? Ваша рана столь серьезна? – ужаснулся Елисей.
– Хуже, – улыбнулся Петр. – Меня, кажется, хотят женить.

Не было сомнений, чья меткость спасала им жизни – меткость человека, с которым Петр условился вскорости стреляться.

– Былое должно остаться былым – иначе оно становится отравой.

– Пусть былое останется былым, Лизавета Дмитриевна, – мягко сказал подошедший Елисей. – Не позволяйте ему отравлять настоящее.

Она ждала, что лицо его переменится, приобретет то восторженное и одновременно снисходительное выражение, которое обыкновенно возникает на лице мужчины, увидевшего красивую женщину. «Мне приятно с вами разговаривать, потому что в этом разговоре я сам себе приятен, ведь ваша красота делает комплимент моей наружности, а ваше простодушие – моему уму, вы лишь зеркало, в котором я сам себе кажусь лучше», – вот что чувствовалось в голосе и взгляде каждого мужчины.

Стоило Александре присмотреться, как темнота шелохнулась. А заметив ее, уставилась в ответ раскосыми янтарными глазами. Клыкасто зевнув, она поднялась и выгнула спину, оказавшись старым черным котом с клочковатой шерстью, обвисшими усами и тяжелым сонливым взглядом. Он смотрелся бывалым воякой, обвешанным вместо медалей шрамами и не ожидавшим от будущего ничего, кроме разочарований.

– Да вы, любезный посол, никак брезгуете?
– Брезгую, ваше сиятельство. Я и живыми-то не сильно их жалую, а уж… разлагающимися…

– Ну вот как они: стойте и молчите. Да не озирайтесь так. И не дергайтесь, вам тут не кадриль. Да не топчитесь!

А там, уже вооруженному знанием, снова молчать, ибо секрет успешной дипломатии в том, чтобы скрывать не только свое незнание, но и лишнее знание – это Петр уяснил как дежурный генерал и адъютант самого Кутузова.

Смотрелись красавицы настоящими французскими мервейозами – разве что вместо бархата, муслина и батиста вся их красота была искусно создана из листьев, лепестков, капель росы и нежнейших одуванчиковых хохолков. Петр разглядывал лесных красавиц со смесью мужского интереса и ботанического.