Москва-Петушки

Я одну вещицу вашу читала. И знаете: я бы никогда не подумала, что на полсотне страниц можно столько нанести околесицы. Это выше человеческих сил!

Во всей земле… во всей земле, от самой Москвы и до самых Петушков, – нет ничего такого, что было бы для меня слишком многим… И чего вам бояться за меня, небесные ангелы?

Случалось, конечно, случалось, что и она была ядовитой, но это все вздор, это все в целях самообороны и чего-то там такого женского — я в этом мало понимаю. Во всяком случае, когда я ее раскусил до конца, яду там совсем не оказалось, там была малина со сливками.

Совесть и вкус – это уже так много, что мозги становятся прямо излишними.

Тревога поднималась с самого днища моей души, и невозможно было понять, что это за тревога, и откуда она, и почему она так невнятна...

Не всякая простота — святая. И не всякая комедия — божественная…

"Если даже ты пойдёшь налево - попадёшь на Курский вокзал; если прямо - всё равно на Курский вокзал; если направо - всё равно на Курский вокзал". О, тщета!

Если уж мы прожили тридцать лет, надо попробовать прожить еще тридцать, да, да. «Человек смертен» — таково мое мнение. Но уж если мы родились — ничего не поделаешь, надо немножко пожить… «Жизнь прекрасна» — таково мое мнение.

У меня не голова, а дом терпимости.

Пренебрегая злобой дня, Веничка смотрел в корень: человек как место встречи всех планов бытия.

Итак, «Сучий потрох» подан на стол. Пейте его с появлением первой звезды, большими глотками. Уже после двух бокалов этого коктейля человек становится настолько одухотворенным, что можно подойти и целых полчаса с расстояния полутора метров плевать ему в харю, и он ничего тебе не скажет.

... - айда, ребята, узнавать-выяснять. кому на Руси жить хорошо, а то вот нам-то что-то почему-то плоховато. Сыщем-отыщем, кому хорошо, вытянем на солнышко, разберёмся с ним по-свойски - и тады ой, тады мы, ладно, и дальше согласны терпеть, а так хоша мы и терпим и на всё готовы, но терпежу нашего больше нет.

А кимвалы продолжали бряцать, а бубны гремели. И звезды падали на крыльцо сельсовета. И хохотала Суламифь.

И как-то дико, по-оперному, рассмеялся, схватил меня, проломил мне череп и уехал во Владимир-на-Клязьме. Зачем уехал? К кому уехал? Мое недоумение разделяла вся Европа. А бабушка моя, глухонемая, с печки мне говорит: «Вот видишь, как далеко зашла ты, Дашенька, в поисках своего "я"!»

А через полчаса магазин откроется: водка там с девяти, правда, а красненького сразу дадут…»
«Красненького?»
«Красненького,» — нараспев повторили ангелы Господни.
«Холодненького?»
«Холодненького, конечно…»

О, как я стал взволнован!..

Этот круг, порочный круг бытия - он душит меня за горло! И стоит мне прочесть хорошую книжку - я никак не могу разобраться, кто отчего пьет: низы, глядя вверх, или верхи, глядя вниз.

 Вы мне напоминаете одного старичка в Петушках. Он — тоже, он пил на чужбинку, он пил только краденое: утащит, например, в аптеке флакон тройного одеколона, отойдет в туалет у вокзала и там тихонько выпьет. Он называл это «пить на брудершафт», он был серьезно убежден, что это и есть «пить на брудершафт», он так и умер в своем заблуждении…