Вавилонская башня

— Но если он не читает — он же знать ничего не будет...

Я начал писать, чтобы уйти от необходимости жить, и обнаружил, что воображае­мая жизнь гораздо богаче.

Возможен ли вообще в искусстве «серьезный нравственный посыл»? Искусство трогает душу, отвращает, раду­ет, смешит, повергает в отчаянье...

Но я взрослел и становился недоверчив, я начинал понимать, что на новом месте есть опас­ность в точности воссоздать старую жизнь, ту самую, от которой бежал...

Желанья сердца кривы, как штопор.
Кто не родился, тому свезло.
Ну а уж коли родился, — что там!
Пляши, бедняга, пляши назло.

Пляши, ведь пляска дается просто,
И музычка не умолкнет ввек.
Пляши, пока с неба не ссыплются звезды,
Пляши и в пляске выпляшись весь.

У. Х. Оден. «Эхо смерти» (1936)

У нее была раньше мысль, что в ней живет несколько женщин: мать, жена, любовница, зоркая наблюдательница жизни — и что можно, словно в косу, сплести их голоса, разные и разноязыкие. Но так не выходит.

Общество, способное создавать такие механизмы, — это общество больное, и бесчеловечным его нельзя назвать только потому, что жестокость — это нечто очень человеческое, жестокость свойственна человеку и не свойственна никакому другому существу (воинственных шимпанзе открыть еще предстоит).

Разумеется, Фредерика думала о Бомбе. Но то ли из-за притупляющего чувства самосохранения, то ли из-за веры (мало­обоснованной) в разумность человека перед лицом последней катастрофы, то ли из-за какой-то несуразной отваги она никогда не позволяла этой теме себя захватить. Она не любит стадных эмоций и в себе их не терпит, пусть и признает.

Самая кошмарная картина отношений в группе — в семье, на работе, — какую можно себе представить: то вдруг вражда, то взаимная нежность, все невзаправдашнее, ни с того ни с сего.

Как страшно, когда понимаешь, что больше не любишь, кого любила и желала до беспамятства. Это как смерть, но приходит и облегчение: теперь свободна. Это лицо, пытливое это лицо — теперь оно просто лицо.

Всякого можно вынудить по доброй воле пойти против своей натуры.

Бывает, страсть, дойдя до края, переходит в свою противоположность... Ненависть может смениться любовью. Лишь закоренелое безразличие способно оставаться неизменным.

Поучение всегда проигры­вает чистой эстетике. Поучительная книга имеет планы на читателя, таким книгам доверять нельзя.

Если бы он высказал мнение вроде того, о чем Элис говорит: «Найджел считает...» — она бы десять раз подумала, выходить ли за него: он угодил бы в тот же разряд людей, которые, как Элис, для нее эстетически неприемлемы.

Ей надо любить его, хотеть его, пусть даже его друзья, близкие, образ жизни ей неприятны. Пусть лучше будет загадочным и зло­вещим. Но не глупым.

Бедной Фредерике так хочется самой отвечать за то, что выпало на ее долю. Люди придумали первородный грех потому, что иначе пришлось бы согласиться с гипотезой пострашнее. Лучше быть центром мироздания, чья слабость стала причиной всех бед, чем жертвой стихийных и часто враждебных сил. Мне плохо, потому что я не обдумала все как следует, твердит себе Фредерика.

Расскажу-ка я о реальности, которую смастерил для себя — в том числе из обрывков нереального: надеюсь, ты ответишь.

"...чрезмерная свобода ведёт к унижению и рабству... Может ли быть свобода без права покинуть круг свободных людей? Может ли быть гармония желаний без желания ничего более не желать?"

"... Фредерика испытывает что-то вроде переливчатой радости. Радость играет множеством оттенков: Фредерике нравится писать, нравится следить, как из ручки исторгается речь в виде черных начертаний, и от этого она, Фредерика, снова становится собой, тело обретает реальность, потому что жив ещё разум".