В сороковые многие изменили свои старые взгляды, но очень немногие поняли, что именно было неверно в этих взглядах. Они вовсе не отказались от веры в историю и в победу, они просто пересели на другой поезд: поезд социализма и коммунизма оказался неправильным, и они пересели на поезд капитализма и фрейдизма, или некого рафинированного марксизма, или сложной смеси того, другого и третьего. Оден вместо этого стал христианином, то есть покинул поезд истории вообще. Не знаю, прав ли Стивен Спендер, утверждая, что «молитва соответствовала его глубочайшей потребности». Я подозреваю, что его глубочайшей потребностью было сочинение стихов, но я вполне уверена, что его здравомыслие, его величайшая разумность, освещавшая все его прозаические произведения (эссе и обзоры книг), в немалой степени были результатом защиты, которую обеспечивала ему ортодоксия. Ее освященная веками и не вызывающая сомнений весомость, которую нельзя ни доказать, ни опровергнуть разумом, давала ему, как прежде Честертону, довольно удобное в интеллектуальном и эмоциональном отношении убежище от натиска того, что он называл «мусором», — то есть бессчетных глупостей века.