Вторжение с Альдебарана

«Никто ничего не читает; если читает, ничего не понимает; если понимает, немедленно забывает» Станислав Лем «Публика не слушает; а если слушает, то не слышит; если же слышит, то не понимает» Андре Моруа «Ничто не существует; <...> если и существует, то оно не познаваемо <...>; если оно и познаваемо, то <...> непередаваемо» Горгий, греческий софист, IV в. до н.э. «1. Никто не читает ту книгу, которую написал автор, и никто не может прочесть дважды ту же самую книгу. 2. Если двое читают одну книгу, это не одна и та же книга» Эдмунд Уилсон

В одном из интервью Лем говорит, что пытался читать «Радугу тяготения» Пинчона, но мало что понял и отложил роман. Ещё в одном разговоре Лем последовательно доказывает журналисту, что всё на свете фэнтези – страшная ерунда и слегка злится на журналиста, когда тот доказывает ему, что Сапковский выводит мировое фэнтези и польскую литературу на новый качественный уровень. Но коварству Лема нет предела. Из сборника его ранних вещей «Хрустальный шар» мы узнаём, что в сороковых Лем написал несколько рассказов о полётах «Фау-2» над Лондоном (ракета «Фау-2» является первым в истории объектом, совершившим суборбитальный космический полёт, достигнув при вертикальном запуске высоты в 188 км) – это пинчоновская тема, робкие подходы к которой Лем делал ещё за четверть века до «Радуги тяготения». И кто знает, что было бы, уступи в своё время Лем советам Станислава Береся и прочти Сапковского. Помимо преклонения (своеобразно-критического, конечно) перед фэнтези Урсулы Ле Гуин, Лем очень любил Эко и всем советовал «Имя розы», несмотря на тот факт, что «Имя розы» был бестселлером, по какой причине многие знакомые Лема брезговали пробовать его читать. Теперь закройте глаза и представьте себе фэнтези-роман, который мог бы написать Лем.

В рассказах про холокост Лем добивается страшноватого нереального кафкианского эффекта глобального недоразумения. Особенно ценен в этом плане «Операция "Рейнгард"» – единственный переведенный отрывок из так и не переведённого целиком (по запрету автора) романа «Среди мёртвых» – одного из двух томов навязанного ему социалистическим издательством продолжения «Больницы Преображения» (из третьего тома трилогии, «Возвращения», переведён отрывок «Дежурство доктора Тшинецкого» – физиологически подробный рассказ о буднях акушерского отделения). Не впадая в патетику и истерию, он описывает события Второй мировой, свидетелем которых являлся сам. Вкупе с его бесхитростными воспоминаниями из книги «Так говорил... Лем», всё это читается и воспринимается на каком-то запредельно высоком личностном уровне. Мало кто из писателей-реалистов мог трезво описать все эти события, тем ценнее видится лемовская невыносимо простая незамутненная манера: так было, потому что так было. Это вообще интересный вопрос: имеет ли право хоть кто-то кроме непосредственных участников описывать те события и проводить историческую реконструкцию. Потому что, допустим, австралиец Зусак и, особенно, француз Литтелл отстраняются, вводя в реальное повествование фантастические элементы, тем самым заочно снимая с себя вину в некомпетентности и ерундоплетении (что не мешает французу Бине зачем-то ещё раз отдельно упрекать «Благоволительниц» в ерундоплетении).

И вот тут, наконец, мы получаем от молодого перспективного автора Сташека Лема, потихоньку приходящего в форму лучшего фантаста Европы, «Атомный город», «Человека из Хиросимы» и «Хрустальный шар» – реалистичные лишь номинально, на деле же содержащие в себе хитрый пастиш американского шпионского детектива (с коммунистической мирной коннотацией, естественно) и подобия уэллсовско-верновского фантастического рассказа. Здесь Лем вводит фантастические элементы не для того, чтобы отстраниться и прикрыть своё фактологическое незнание чего-то, а именно как маленькое допущение, необходимое для увлекательности, но, в первую очередь, для возбуждения у себя самого и у читателя жажды знаний, стремления проверить, перелопатить тонны энциклопедий и научных трудов и убедиться. Чуткому сердцу истого лемолога наиболее близка повесть «Хрустальный шар» (1954), два великолепных эпизода из которой практически без изменений вошли в последний роман Лема «Фиаско» (1986). В этих эпизодах Лем, кажется, хочет показать читателю истинный смысл настоящей фантастики, что непутёвого читателя запутывает только больше. В первом речь идёт о парадоксальном перевёртыше одного из «законов» Артура Кларка о том, что любая достаточно развитая технология неотличима от магии. Лем показывает, что неотличимы от магии бывают даже довольно примитивные творения рук человеческих. Задача же научной фантастики – с помощью здравого смысла и науки развенчать и объяснить эти явления «божественного толка» читателю. Ко второму эпизоду можно приплести ещё один «закон» Кларка: единственный способ обнаружения пределов возможного состоит в том, чтобы отважиться сделать шаг в невозможное. Здесь Лем, как бы в отместку смыслу первого эпизода, выводит мысль, что рано или поздно в ходе решения задач и развенчания мифов алчущий человеческий ум наткнётся на принципиально непознаваемое для него на данном этапе развития. Этот горький агностицизм как раз и пронизывает «Фиаско».

Отдельно хочется уделить внимание Лему-сатирику, но тут просто лучше привести целиком несколько его текстов из книги «Диктанты или… каким образом дядя Сташек в то время Михася – сейчас Михала – учил писать без ошибок» (1970). На русском языке они выходили в сборнике «Чёрное и белое». Ничего более душеспасительного я за последнее время не читал:

А ещё в молодости Лем писал стихи. Большая часть их не сохранилась, но в «Хрустальном шаре» собраны те немногие, что были опубликованы по разным журналам в сороковых.

Я тот, кто видит сосуд, воздвигающийся Из ваших жестов и мыслей, а край сосуда Бледней лепестков золота – мое одиночество. Не могу рассказать всего, что должно быть рассказано, Не могу писать так тонко, как по небу безлистое дерево, Вижу лишь зеленые тропы унесенной ветром листвы, Только касаюсь завитков рассыпанных раковин, Слышу лишь шепот темных сердечек мака, Но большего надо. Они этого хотят, мертвые.

Рассказ начинается с описания спокойной деревенской жизни, парочка молодых влюбленных лежит в траве и целуется, маленький мальчик пробегает мимо, сбивая прутиком одуванчики, где-то вдали слышно, как косарь точит косу. Спокойный обычный летний день. Но автор уже начинает разбрасывать небольшие зацепки. Это поле не просто поле, а бывший полигон, а молодые люди лежат не просто в канавке, а в бывшем окопе, и во время вспашки часто находят старые гильзы. Автор вплетает эти беспокойные элементы в тихий летний день. Предчувствие нехорошего нарастает, приближаясь непонятным гулом и кульминация этой сцены - катастрофа, ударная волна, сминающая все на своем пути. А дальше опять тишина, только уже пустая, без влюбленной пары, играющего мальчика и косаря. Первые пришедшие на луг, посмотреть, что же случилось военные, а затем ученые. Лем отлично в концентрированном виде показывает нашу цивилизацию, если ученые не могут понять, то военным нужно поскорее это уничтожить. Мне кажется, прекрасно показано первое столкновение с непонятным, первая жертва (если не считать влюбленную пару), первое замешательство. Следующая глава не менее прекрасно описывает хаос, который происходит в головах и на поле. Спустилась темнота, ученые несколько часов безуспешно пытаются разобраться, а заканчивается все это тем, что приезжает танк и начинает расстреливать непонятный предмет. Следующая глава отдаляет читателя от поля с внеземным предметом, мы видим на расстоянии времени и пространства масштабы бедствия и попытки разобраться в том, что же такое прилетело на Землю. В последней главе молодой парень пытается узнать у маститого ученого, что же все таки прилетело, потому что единой теории так и не получилось, а ученый отвечает, что мы в себе то разобраться не можем, что уж говорить о внеземном пришельце. Думаю, что это ответ автора на модное в то время ожидание внеземного разума, Лем пытался предупредить или заставить задуматься о том, что если и прилетит, то кто это может быть? И, может, лучше пока нам обойтись без гостей.

Все, кто любит фантастику, наверное, читали Лема. Хотя бы из историй про пилота Пиркса или путешествий Йона Тихого, да хотя бы даже один Солярис.

Но Лем, рассказывающий совсем не о фантастических вещах, такой Лем, думаю, знаком не многим. Рассказы о войне, о потерях, о встречах с немцами, которые погубили родных и близких, о том страшном, которое не всегда заключается во внешних признаках войны или захвате твоей родины вражеской армией. О концлагере с его ужасами, куда попадает человек, случайно схваченный на улице немцами. Да и о послевоенном времени, когда требуется восстановить разрушенное, в том числе и производство, и технику, такую, как электростанции, и какими усилиями это дается, когда такое ощущение, что ты не среди своего народа, а среди воров, быдла и даже врагов в прямом смысле.

Особо стоят рассказы, связанные атомной тематикой. И вот здесь возникают уже морально-этические проблемы, которые одним росчерком пера не разрешить, мне даже они кажутся неразрешаемыми в принципе. Так и повисают в воздухе с вопросом: а какое твое мнение, как правильно?

Морально-этическими вопросами на самом деле пронизан практически весь сборник, касается ли это будней доктора, чьей специальностью является родовспоможение или, наоборот, когда дело касается уничтожения, например, бактериологических средств ведения войны. Как раз о чем сама центральная повесть "Хрустальный шар", причем, сам сюжет фееричен, впрочем, как и финал, хотя и несколько по иному. И даже в стихах, которые составителями обозваны юношескими, далеко не только лирика, в них чувствуется озабоченность тогда еще молодого автора и только что окончившимися событиями, и тем, что может случиться в будущем. В его будущем, а нашем уже давно настоящем.