Некто Гитлер: политика преступления

Гитлер не обобществлял средства производства, следовательно, он не социалист. Этим для марксистов все сказано. Однако внимание! Дело не так просто. Любопытно, что даже нынешние социалистические государства не ограничиваются обобществлением средств производства, но прилагают огромные усилия, для того чтобы «обобществить людей», то есть от колыбели до могилы организовывать их, принуждать к коллективному, «социалистическому» образу жизни, «приучать их к дисциплине, из которой они уже не смогут вырваться»

Создание танковых соединений – личная заслуга Гитлера и самое большое его достижение в военной области, гораздо большее, чем многократно и не без оснований раскритикованная деятельность его как полководца в годы Второй мировой войны. Именно в Германии без Гитлера меньшинство генералитета, представленное прежде всего Гудерианом и признававшее большие возможности самостоятельных танковых соединений, столь же мало могло рассчитывать на успех в борьбе с военными консерваторами, как во Франции и Англии адвокаты танков Фуллер и Де Голль, которые не смогли преодолеть сопротивление военных традиционалистов.

В целом использование и дозирование террора в первые шесть лет правления – сперва нагнетание страха совершенно дикими угрозами, потом жестокие, но явно отстающие от угроз акции террора, после чего постепенный и повсеместный переход к почти нормальному существованию на фоне замалчиваемого, старательно не замечаемого террора – следует признать мастерским социально-психологическим достижением Гитлера. Благодаря применению дозированного террора неприязненно или критически настроенные по отношению к режиму люди – повторимся, в 1933 году их было большинство – получили правильную порцию страха, не загоняющую их в отчаянное сопротивление и, что гораздо важнее, позволяющую с легким сердцем признать достижения режима.

По сути, решение подчинить историю своей биографии, судьбы народов и государств собственному течению жизни – извращение, от которого захватывает дух. Когда до этого додумался Гитлер, неизвестно. В эмбриональном виде эта мысль заложена в гитлеровском понимании роли вождя, окончательно сложившемся в середине двадцатых годов: от абсолютной безответственности вождя до его абсолютной незаменимости шаг короче воробьиного носа. Но кое-что свидетельствует о том, что Гитлер сделал этот шаг, который одновременно стал и решающим шагом к войне, только во второй половине тридцатых годов.

Способность Гитлера превращать собрания самых разных людей — чем больше, чем смешаннее, тем лучше, — в гомогенную, покорно-пластичную массу, доводить эту массу до состояния транса, а потом готовить для нее коллективный оргазм, широко известна. Эта способность основана не на искусстве речи — речи Гитлера длинны, сбивчивы и едва ли очень содержательны; кроме того, Гитлер произносил их грубо-визгливым, гортанным голосом, — но на гипнотической способности, способности концентрированной силой воли овладевать коллективным бессознательным и использовать его в свою пользу. Это гипнотическое воздействие на человеческие массы долгое время было единственным политическим капиталом Адольфа Гитлера.

У Гитлера не было друзей. Он любил часами сидеть с подчиненными — шоферами, телохранителями, секретарями, — причем говорил в этом случае только сам. В этой «шофереске» он оттаивал, расслаблялся. Но от настоящей дружбы он оборонялся всю свою жизнь. Его отношения с такими людьми, как Геринг, Геббельс, Гиммлер, оставались холодно-отстраненными. Единственного из своих паладинов, с кем он был с юности на «ты», Рема, Гитлер приказал убить. Конечно, главным образом потому, что Рем стал политически неудобен. И тесная дружба не оказалась препятствием ни в малейшей степени.

Гитлер уничтожил неисчислимое количество ни в чем не повинных людей, без какой-либо военной или политической необходимости, а просто ради личного удовлетворения. По этой причине он стоит в одном ряду не с Александром или Наполеоном, а с психопатами-маньяками, женоубийцей Кюртеном и детоубийцей Хаарманном, с той только разницей, что Кюртен и Хаарманн действовали кустарными, ремесленными способами, тогда как Гитлер поставил убийства на конвейер. Его жертвы исчисляются не десятками, даже не сотнями, но миллионами людей. Он был не просто серийный убийца, но массовый серийный убийца.

среди диктаторов ХХ века Гитлер занимает место между Муссолини и Сталиным, однако при более строгом рассмотрении он оказывается ближе к Сталину, чем к Муссолини. Нет ничего более ошибочного, чем именовать Гитлера просто фашистом. Фашизм — это власть высших классов общества, опирающаяся на искусственно вызванное возбуждение масс. Гитлер, конечно, умел воодушевить массы, но вовсе не для того, чтобы поддерживать высшие классы. Он не был классовым политиком и его национал-социализм стал иным общественным явлением по сравнению с итальянским фашизмом.

Европа кануна Первой мировой войны была намного более политизирована, чем сегодняшняя Европа. То была Европа империалистических сверхдержав — непрекращающейся конкуренции, постоянной позиционной борьбы, постоянной готовности к войне; это захватывало всех и каждого. Но то была также Европа классовых битв, обещанной и пугающей красной революции; это тоже захватывало. Так или иначе, но тогда за любым буржуазным семейным столом, в любой пролетарской пивной политизированы были абсолютно все. Частная жизнь — не только рабочего, но и буржуа — была тогда куда ýже и беднее, чем сейчас. Но зато в вечерние часы каждый становился львом или орлом своей отчизны, знаменосцем своего класса в грядущей битве за великое будущее. Гитлер, которому заняться было нечем, целыми днями пребывал и львом, и орлом, и знаменосцем. Политика стала тогда до известной степени заменой жизни чуть ли не для всех; но Гитлеру она заменила жизнь полностью.