Ленин

" После инсульта 10 марта 1923-го болезнь Ленина принимает страшную, душераздирающую форму. На этот раз лопнуло зеркало всей его жизни; оказавшийся в звенящей тьме, испуганный, оглохший, ослепший, сконфуженный, он испытывает настолько сильные мучения, что пытается инициировать обсуждавшийся еще 22 декабря протокол «Эвтаназия» («в случае, если паралич перейдет на речь», достать цианистый калий – «как меру гуманности и как подражание Лафаргам»). Его – по крайней мере до июля 1923-го – нельзя ни на минуту оставить одного, без сиделки: психика и моторика неустойчивы.
Он не мог заснуть и мучился от сильных мигреней; бессонницы могли длиться по несколько дней и были особенно изматывающими и для интеллекта, и для тела. Иногда ему помогало или казалось, что помогало, если его возили в кресле по комнате.
Он испытывал нервное возбуждение, гнев – и часто не находил сил контролировать свои эмоции. Время от времени он не мог сдержать слез на людях. Были моменты, когда он отчаянно жестикулировал, кричал, пел, выл – к ужасу близких, никогда не видевших ничего подобного. В эти моменты он казался сумасшедшим, одержимым демонами, слабоумным, душевнобольным, идиотом."

" Самой яркой, самой успешной – моделью для прочих – стала советизация Украины, на значительной части которой еще поздней осенью 1917-го установилось перспективное для петроградских большевиков двоевластие – Рады и Советов. Н. Махно приводит в мемуарах свой диалог с Лениным, из которого ясно, что Ленин «про себя» рассматривал Украину как российский юг, но политически взаимодействовал с ней как с независимой, отдельной, другой страной, население которой не следует травмировать новой атакой со стороны «нации угнетателей»."

"Даже в худшие месяцы 1918-го Ленин не верил в перспективы Белого движения, зная, что у того не было никакого проекта, внятной идеи, кроме «за свободу и Учредительное собрание» или – кто в лес, кто по дрова – за Бога, царя и отечество; да и Антанте выгоднее была Россия, распавшаяся на мелкие государства, поэтому она поддерживала белых с большими оговорками, настаивая на «демократии» – то есть позволяла белым воевать не за восстановление Российской империи, а за зависимый от Антанты центр без окраин."

"Принуждение к веселому соревнованию – не только завуалированная попытка заставить людей надрываться за меньшие деньги; какой бы нелепой или лицемерной ни казалась эта идея Ленина, в тех обстоятельствах, в том контексте, она выглядела перспективной. Для раздираемого классовым конфликтом и бытовыми неурядицами общества, разочарованного результатами Февральского майдана, который принес только ухудшения, строительство такого понятного – как потопаешь, так и полопаешь – социализма выглядело не таким уж плохим стимулом: поверить, собраться – и еще раз пойти на жертвы ради новой мечты."

"Здесь Ленину подфартило; Красное Колесо истории провернулось, паровоз сдвинулся – и Ленин, бешеный, одержимый демонами, из ничтожества, бродяги превращается в самого ценного человека в Европе, который в одиночку может изменить ход мировой войны. Это, конечно, преувеличение – такое же, как красиво сделанная сцена с галлюцинацией, где к Ленину приходит посланник от Парвуса и затем у него из саквояжа – все увеличивающегося в глазах плохо себя чувствующего Ленина – вылезает, наконец, сам Парвус и по-дьявольски начинает соблазнять Ленина немецкими деньгами."

" Свободная конкуренция производителей товаров – столь выгодная потребителю – больше не является основой капитализма. Собственно, еще Маркс, проанализировав историческую эволюцию капитализма, предрек, что рано или поздно свободная конкуренция породит концентрацию производства, а затем и – монополию. Ленинский анализ показывает, что, как это ни поразительно, по достижении очень высокой ступени развития капитализма основные его свойства – прежде всего свободная конкуренция – стали превращаться в свою противоположность.
Капитализм больше не торжество частной собственности; монополии в конце концов прибирают к рукам все – и таким образом, по сути, обобществляют производство. Капитализм больше не синоним свободы и творчества – но, наоборот, стремления к господству, к порабощению горсткой сильных массы слабых; заорганизованности и запланированности. Производить деньги – заниматься финансами, банковской сферой – стало выгоднее, чем производить товары, быть промышленником. Миром теперь правит не капитал вообще, а капитал финансовый."

"...при всем вменявшемся ему «цинизме», «беспринципности», «сумасшествии» Ленин производит на очень и очень многих наблюдателей впечатление человека, чьи отталкивающие черты безусловно перекрываются симпатичными; главное его достоинство состоит в том, что он хорошо знает, что надо делать в каждый конкретный момент; и даже если он занят всего лишь добиванием подраненных товарищей-конкурентов – все равно ясно, что он делает это потому, что у него есть план и четкое видение задач момента, а не от растерянности и непонимания, как дальше делать революцию в таких условиях."

"Ленин славился железной логикой конструкций, которые разворачивал перед аудиторией, – но не «быстрым остроумием»; в этом, даже в лучшие годы, ему не тягаться было ни с Плехановым, ни с Троцким, ни со многими другими социал-демократами крупного калибра. Именно поэтому, чем дразнить завсегдатаев эмигрантских дискуссий – переубеждая одеревеневших в своих заблуждениях людей, если был выбор, он предпочитал либо миссионерствовать в тесном кружке, либо излагать свою позицию в печатных органах, которые при благоприятном стечении обстоятельств могут пересечь границу и оказаться в распоряжении партийных пропагандистов, способных обращать массы в ортодоксальный ленинизм."

"...застарелый «бонапартизм», чрезмерная озабоченность лидерским статусом, претензии на монополию на истину и плохо скрываемое интеллектуальное высокомерие по отношению к своим апостолам (слишком многие запомнили, что на заседаниях своей же группы он демонстративно не слушал выступавшего товарища и либо читал газеты, либо бесцеремонно переговаривался с кем-то еще, либо играл в шахматы (с Таратутой), изо всех сил делая вид, что не делает ничего, – и тем грубее выглядели его неожиданные вмешательства в чужие речи, когда ему нужно было тюкнуть докладчика по голове за какой-то промах) – все эти манеры не только выделяли его из толпы, но и, как красный мундир, подставляли под огонь тех, кто способен был «остранить» – и окарикатурить – его портрет."