Соглядатай

Шел, как обычно, дождь, вокруг фонарей дрожали ореолы, правая моя рука утопала в жарком кротовом меху, левая держала раскрытый зонтик, в который ночь била, как в барабан. Этот зонтик, — потом, в квартире у Матильды, — распятый вблизи парового отопления, все капал, капал, ронял слезу каждые полминуты и так накапал большую лужу.

Так и я понял несуразность и условность моих прежних представлений о предсмертных занятиях; человек, решившийся на самоистребление, далек от житейских дел, и засесть, скажем, писать завещание было бы столь же нелепым, как принять в такую минуту средство от выпадения волос, ибо вместе с человеком истребляется и весь мир, в пыль рассыпается предсмертное письмо и с ним все почтальоны, и как дым исчезает доходный дом, завещанный несуществующему потомству.

Таким образом, всем своим беззащитным бытием я служил заманчивой мишенью для несчастья. Оно и приняло приглашение.

В самом деле: человеку, чтобы счастливо существовать, нужно хоть час в день, хоть десять минут существовать машинально.

Глупо искать закона, еще глупее его найти.

... бородатый и пышный Роман Богданович давно хочет вставить свое словцо, которое он держал во рту, как большую карамель.

Иногда, — особенно если покупатель дама, — он с легкой улыбкой, выражающей не то снисхождение к книгам вообще, не то насмешечку над самим собой в роли простого приказчика, дает ценные советы: вот это стоит прочесть, а вот это немного слишком серьезно; вот тут очень увлекательно описана вековечная борьба полов, а вот этот роман неглубокий, но очень блестящий, быстрый, прямо, знаете, как шампанское.

На первый взгляд этот
дядя Паша казался бодрым пятидесятилетним мужчиной, но стоило
только вглядеться попристальнее, и он у вас на глазах
разрушался. Было ему не пятьдесят, а семьдесят, и ничего нельзя
было себе представить ужаснее, чем эта смесь моложавости и
дряхлости. Веселенький, говорливый труп в синем костюме, с
перхотью на плечах, очень бровастый, с бритым подбородком и с
замечательными кустами в ноздрях, -- дядя Паша был подвижен,
шумен и любознателен.

Неужели мое бесплотное порхание по комнатам
продолжалось три часа? Там успели сыграть пьесу, а тут человек
только пробежался через три комнаты... Неужели же целый час я
думал над письмом в гостиной, целый час над книгой в столовой,
целый час над снимком в странной прохладе спальни?.. Ничего
не было общего между моим временем и чужим.

Какая же это здоровенная штука, человеческая мысль,
что вот -- бьет -- поверх смерти и Бог знает еще сколько будет
трепетать и творить, после того, как мой мертвый мозг давно
стал ни к чему не способен.

Кашмарин унес с собою еще один образ Смурова. Не все ли равно какой? Ведь меня нет, – есть только тысячи зеркал, которые меня отражают. С каждым новым знакомством растет население призраков, похожих на меня. Они где-то живут, где-то множатся. Меня же нет. Но Смуров будет жить долго.

И вот Гретхен (или Гильда) выехала в неизвестном направлении, и Смуров некоторое время ее разыскивал, но потом бросил и признался Вайнштоку, что хорошенького понемножку.

Подождите, я возьму платочек. Вы на него сели. Нет, он упал. Спасибо.

Я полагал, что посмертный разбег моей мысли скоро выдохнется, но, по-видимому, мое воображение при жизни было так мощно, так пружинисто, что теперь хватало его надолго.

«Этот человек — благородный зверь. Он меня бы убил на месте, если б узнал. Он обожает меня и дико ревнив. Он в Константинополе шлепал одним французом об пол, как тряпкой. Он страстен до жути. Но в своей жестокости он красив

Вера в призрачность моего существования давала мне право на некоторые развлечения.

Я
счастлив, я счастлив, как мне еще доказать, как мне крикнуть,
что я счастлив, -- так, чтобы вы все наконец поверили,
жестокие, самодовольные...

Что мне до того, если даже и впрямь вот
это письмо перевалит в будущий век, в этот невообразимый век,
одно начертание которого, -- двойка и три нуля, -- фантастично
до нелепости?