«Нет; все пропало, – тотчас же сказала себе Лидия, положившая себе за правило всегда смотреть правде в глаза, какова бы она ни была. – И французский у Платона Аркадьевича не свободный аристократический, а учительский, казенный. То, да не то».
Она размышляла об этом и одновременно изумлялась, что на девятом году советской власти может придавать значение тому, какие оттенки французского ей слышатся и кто как целует руку. «Только и осталось, что вспоминать да сравнивать… А ведь я еще совсем не старая; нет, не старая. Отчего же такое чувство, что жизнь прошла, и не было совсем ничего? Отчего?»