Дочь Деметры

— Я скажу это только вам, а всех остальных буду просто посылать, – тихо сказала она. – Вырежете сердце у себя из груди, отнесите своёму самому близкому человеку и положите к его ногам. А потом послушайте, как он скажет вам «ну не стоило».

— Последнее, что нужно для успеха операции по ликвидации угрозы третьего уровня – это чтобы под ногами у профессионалов путались два восторженных идиота, – тихо, но твердо сказала Кора, глядя в глаза Гермесу.

Достоевский, овсянка, вечерний душ – что еще нужно клону, чтобы почувствовать себя живой?

– Ну что же вы… – прошептала Кора, не в силах ни отойти, ни отвести глаз. Потом судорожно вздохнула, и, с трудом взяв себя в руки, сказала, – ну, по крайней мере, в таком случае из меня точно не сделают питательный раствор. С секунду штурман разглядывал ее лицо; потом тихо фыркнул, и, прислонившись к прозрачной перегородке, сказал совсем другим тоном: – А я все ждал, пока ты снова начнешь про раствор.

Думать о том, что штурман – что кто-то – беспокоится о ней, не настоящей, не живой, было страшно. Но еще страшнее было думать о том, что Аид считает ее человеком.

Кора знала, что не имеет права мечтать о любви, и мечтала о звездах и магии, покушениях и убийствах, невиданных деликатесах со стола Ниро Вульфа и веселых мопсах Даши Васильевой (книги Д. Донцовой ей таскала Джейн, которая как-то увидела Кору за чтением Толстого и пришла в ужас от ее вкусов).

Может, Деметра полюбит ее, если «дочка» будет послушной? Впрочем – Кора чувствовала это интуитивно – послушание помогало чуть больше, чем никак.

Пожалуй, было бы даже неплохо погибнуть сейчас, и если о чем-то ей следовало жалеть, то только о непрочитанных книгах и недочитанном Достоевском.

Кора развеселилась и принялась рассказывать, что, с точки зрения Деметры, еда должна насыщать организм полезными веществами, а не служить источником удовольствий. Питательная смесь со вкусом овсянки в этом плане ничуть не хуже, чем вылепленный из этой смеси бутерброд. А кофе вообще вредит психике. – Но это неправда, – резюмировала Кора. – На самом деле, психике вредит моя мать.

Последние три месяца, – Кора не стала уточнять, что она в принципе существует только три месяца, – я ем овсяную кашу на завтрак, обед и ужин. – Какой ужас, – пробормотал штурман, насыпая в кофе две ложечки белого свекольного сахара. – Теперь я понял, почему ты хотела покончить с собой.

Оказываясь в автоклаве каждый год, она так хотела жить, что все ее силы – силы смерти, чтобы без страха идти через черту, и силы жизни, чтобы возвращаться – уходили на то, чтобы пережить зиму в виде питательного раствора и родиться в репликаторе снова. Сил, чтобы что-то запомнить, у нее уже не было.

– А можно как-нибудь поподробнее насчёт «предназначена Аполлону». Это, случайно, не тот блондин наркоманского вида, который курит натуральную коноплю и изрекает пугающие пророчества?

– Ты можешь подождать в своей комнате, – мрачно сказала Деметра, решительным жестом отодвигая Асклепия. – Не волнуйся, я не успела закачать в систему новый усыпляющий газ.
– Нет уж, пошли лучше в морг, – фыркнул Танат, недовольно скрежеща крыльями. – Нет, это ещё додуматься надо, – проворчал он себе под нос, когда они с Корой вышли за пределы слышимости Деметры. – Автоклав!.. Усыпляющий газ!.. Какая чудесная мать.

Она хорошо помнила, как выглядели и вели себя несчастные, зараженные инопланетным вирусом. Какое-то время им удавалось притворяться нормальными, но со временем в их поведении все равно начинала читаться явная или неявная одержимость возвращением на Мадонну и (или) размножением. Стоило только вспомнить И-Игоря…
Молодежь, как показалось Коре, была одержима идеей размножения практически вся.

Кора в принципе не слишком любила алкоголь, да и Деметра попросила её не пить вообще – якобы из соображений безопасности, чтобы никто не воспользовался её пьяной красой. На самом деле она, очевидно, не хотела вносить интригу в виде продуктов распада этилового спирта в процесс переваривания Коры в автоклаве – раз уж Осенний бал так неудачно наложился на последний день осени.

Кора описывала мужчину своей мечты, и глаза Деметры расширялись все больше и больше.
– Нет, я все-таки не пойму, откуда ты берешь эти требования? – в какой-то момент заявила она. – Верный, надежный, сдержанный, умный – понятно. Но чем тебе мешает умение играть на музыкальных инструментах?
– Просто я видела Аполлона с гитарой, – призналась Кора. – Однажды. И еще, мам, – тут она вспомнила про Гермеса, – у него не должно быть ни клептомании, ни маниакального желания шантажировать всех подряд.

– Почему ты не скажешь Деметре, что не хочешь умирать? – сердито сказал Гермес Зевсович, нарисовавшись на пороге скромной каюты Коры с таким видом, как будто жил тут всегда. – Или у тебя стоят какие-то блоки? Вроде пресловутого закона робототехнки…
– Потому, что убирайтесь, – буркнула Кора, убирая книгу и разворачиваясь из уютного клубочка, чтобы принять более достойную позу в присутствии безопасника. – И вообще, это не ваше дело. И Азимова я ненавижу.

Кора ужасно хотела жить, и знала, что не имеет никакого права просить об этом. Она мечтала хотя бы о том, чтобы не стать после смерти раствором – и эти мечты нельзя было назвать иначе, чем несбыточными.
В конце концов, Деметра не собиралась убивать свою дочь – о нет, всего лишь пустить в расход очередного биологического клона. Сотого с лишним по счету.