Цитаты из книги Сережа

...он веровал без колебаний, что ему предстоит все на свете, что только бывает вообще, — в том числе предстояло капитанство и Гонолулу. Он веровал в это так же, как в то, что никогда не умрет. Все будет перепробовано, все изведано в жизни, не имеющей конца.

«Если этот Марс такой здоровенный, что на нем, очень может быть, живут люди, — думается Сереже, — то очень может быть, там сейчас стоит такой же мальчик, с такими же санками, очень может быть — его тоже зовут Сережей…»

Он согласен, он готов, он жаждет переносить с ними трудности. Что им, то пусть и ему.

Коростелёв почти не бывал с ними. С утра он уходил сдавать дела (так он говорил теперь: "Ну, я пошёл сдавать дела Аверкиеву"). Но он помнил о Серёже: один раз, проснувшись, Серёжа нашёл возле кровати новые кубики, другой раз - коричневую обезьяну. Серёжа полюбил обезьяну. Она была его дочкой. Она была красивая, как та царевна. Он говорил ей: "Ты, брат". Он ехал в Холмогоры и брал её с собой. Шепча и целуя её холодную пластмассовую морду, он укладывал её спать.

Сережа очутился очень высоко. Ему ни капельки не было страшно: не мог такой великан, запросто сдвигающий с места комоды, его уронить. С высоты было видно, что делается во дворах за заборами и даже на крышах; прекрасно видно! Это увлекательное зрелище занимало Сережу всю дорогу. Гордо посматривал он вниз на встречных мальчиков, идущих на собственных ногах. И с ощущением новых крупных своих преимуществ прибыл домой — на отцовском плече, как положено сыну.

Коростелёв ответил: — Нет. Мы не умрём. Тётя Тося как себе хочет, а мы не умрём, и в частности ты, я тебе гарантирую. — Никогда не умру? — спросил Серёжа. — Никогда! — твёрдо и торжественно пообещал Коростелёв.

Он был поглощен ожиданием разлуки, которая неминуема. Все в нем как бы собралось и напряглось, чтобы выдержать предстоящее горе.

Сережа, запрокинув голову, посмотрел на небо и задумался: можно набрать травы выше неба или нельзя?

– Ведь без папы плохо, правда? Правда?.. – Да-а, – ответил он, тоже почему-то шепотом. На самом деле он не был в этом уверен. Он сказал "да", потому что ей хотелось, чтобы он сказал "да".

Иногда мама берет Сережу с собой в кино. "Мамочка, – говорит Сережа, когда тушат свет, – если будешь что-нибудь понимать, говори мне."

Неподвижность и холод - это, наверное, и называется смерть.

...надоело, и всё, что ж тут сделаешь.

Сережа влезает на стул в столовой и зажигает электричество. Рыбы плавают в аквариуме, тараща глупые глаза. Сережина тень падет на них — они всплывают и разевают рты, ожидая корма.

«А вот интересно, — думает Сережа, — будут они пить свой собственный жир или не будут?»

Он вынимает пробку из пузырька и наливает немножко рыбьего жира в аквариум. Рыбы висят хвостами вниз с разинутыми ртами и не глотают. Сережа подливает еще. Рыбы разбегаются…

«Не пьют», — равнодушно думает Сережа.

Они были с Сережей нежны и ласковы — и мучили его не хуже Валерия. Особенно доктор: бесчеловечно вливал он Сереже пенициллин, и Сережа, не плакавший от боли, рыдал от унижения, от бессилия перед унижением, от того, что оскорблялась его стыдливость… Доктору было мало, он присылал вредную тетку в белом халате, медсестру, которая специальной машинкой резала Сереже пальцы и выдавливала из них кровь. После пыток доктор шутил и гладил Сережу по голове, это было уже издевательство.

«Буква „шы“ длинная, — думал бледный Сережа, большими глазами неподвижно глядя на кровь, — целых три палочки и четвертая внизу, несчастный Шурик, „сы“ короче, молодец Шурик, не кричит, я тоже не буду кричать, ой-ой-ой, убежать нельзя, будут насмехаться, Шурик скажет, что я трус…»

Он был поглощен ожиданием разлуки, которая неминуема. Все в нем как бы собралось и напряглось, чтобы выдержать предстоящее горе. На чем бы то ни было, но скоро они уедут, бросив его. А он их любит.

Он бы кое-как смирился, если бы Леня оставался тоже. Но они бросают только его одного! Только он один им не нужен!

«На произвол судьбы», — подумал он горькими словами из сказки про Мальчика-с-пальчика.

И к обиде на мать — к обиде, которая оставит в нем вечный рубец, сколько бы он ни прожил на свете, — присоединялось чувство собственной вины: он виноват, виноват! Конечно, он хуже Лени, у него желёзки опухают, вот Леню и берут, а его не берут!