Кот ушел, а улыбка осталась

Походил по комнате, посмотрел в окно. Там Америка, жевательная резинка, где-то доски с голыми мужиками выдают… «Эх, надо было у Марика про номинацию спросить, хотя хрен с ней, с доской, сами меня найдут». Сел в кресло, стал читать статью, поискал. Сидорова в статье не упоминали. Взял карманный словарь и начал переводить, что-то было про железный занавес, узников совести, психушки. На «отсутствии в Советах свободы слова» я заснул. И приснилось мне, что я бегу с доской, на которой нарисован голый лысый мужик, а за мной, как за Евгением в «Медном Всаднике», «с тяжелым топотом» гонится тот самый голый мужик — бронзовый «Оскар», только в темных зеркальных очках и с колуном. Я упал. Он выхватил у меня доску со своим изображением, поставил ее и начал остервенело рубить.

Афроамериканец в телевизоре теперь лупил китайцев. Переключил программу. Какой-то человек с бородкой, как я понял — бывший наш, на чем свет стоит поносил американского президента Джимми Картера за то, что он вместо того, чтобы плюнуть в рожу Леониду Брежневу, этому тирану, который всех приличных людей посадил в психушку, обнимает его и целуется взасос. Потом заговорил о свободе слова и правах человека в Советах. «Наш бывший» говорил по-английски очень плохо, и поэтому я понимал его очень хорошо. Во многом я с ним был согласен, но слушать его не хотелось… Переключил программу.

— Даниэль, спроси у Джии, он хочет, чтобы была атомная война?
— Я не хочу!.. — ответил я по-английски.
— Я тоже не хочу, — сказал Сэм. — Давай вместе снимем фильм, а развлекаться будем потом…
Даниэль перевел и добавил:
— Гия, послушай, он дело говорит.
— Я понял, — сказал я. — Это все суета сует, Даниэль. У меня другое предложение. Ты, Сэм, Сюзанна и я сегодня же летим в Грузию и там ловим форель. Тишина, воздух, орлы парят. Согласен?
— Согласен. А визы, а самолет? — спросил Даниэль.
— Попрошу посла, он не откажет, — сказал я.
— Что он говорит? — спросил Сэм. Даниэль перевел.
— Это реально?
— Гия у себя очень популярен, — сказал Даниэль.
— И все-таки, Джия, сначала снимем фильм, а потом будем ловить рыбу, охотиться, путешествовать…
Даниэль разлил водку по стаканам и сказал:
— Гия, давай выпьем за Сэма.
Когда Даниэль в пятый раз выпил за Сэма, а Сэм в пятый раз предложил вместе снять кино, а я в пятый раз сказал, что надо лететь ловить форель, Сэм вдруг сказал:
— Джия, ты меня убедил! Даниэль, пошли к русскому послу просить самолет!

Я настроил гитару и запел слабым голосом: «Уткнув в стекло свой черный нос, все ждет и ждет кого-то пес…»
(...)
О том, что в этом стихотворении Евгения Евтушенко можно найти опасную крамолу, я тогда не подозревал. После просмотра фильма «Мимино» во ВГИКе в коридоре меня остановили два юных студента, отвели в сторонку и конфиденциально спросили, правильно ли они поняли настоящий подтекст песни, которую поет в фильме Матти Гешоннек (студент моей мастерской):
— Это тоска нашего народа по свободе!
— Не понимаю. Расшифруйте, пожалуйста.
— Там в песне: «…уткнув в стекло свой черный нос, все ждет и ждет кого-то пес…» Пес — это не собака, а советский народ, который ждет не женщину, как это можно подумать, а свободу! — сказал один студент.
— А вот: «…я руку в шерсть ему кладу и тоже я кого-то жду» — на поверхности — перископ: хозяин гладит собаку, а по сути автор имеет в виду: интеллигенция вместе с народом ждет перемен, — сказал второй.
— Вы на каком курсе?
— На первом.
«Бедные, — подумал я. — Еще четыре года учебы, и они совсем свихнутся».
— Интересная трактовка, — сказал я, — но как быть с последней строкой: «…мой славный пес, ты всем хорош, и только жаль, что ты не пьешь…», к кому обращается автор, к советскому народу или все-таки к славному псу? Подумайте… — и ушел.

В Назарете на улице с сувенирными лавками я купил для Юры Роста крестик, камушек и пробирку с водой из Иордана.
— Хотите везти в Союз? — спросил Саша Кляйн.
— Хочу.
— Отнимут на границе.
— Почему?
— Религиозная пропаганда.
— Крестик на себя надену. Камушек — просто камушек. А вода — просто вода.
— Не пройдет, Георгий Николаевич, на ней написано, что это вода из Иордана.
— Сниму этикетку.
— А вас спросят: что это за жидкость?
— Скажу, вода.
— Они спросят, зачем вы везете воду?
— Скажу, что в Израиле нет воды, поэтому она ценится.
— Но вы же не в Израиль ее везете!
— Слушай, отстань…
Когда мы улетали из Израиля, на таможне в аэропорту нас долго расспрашивали, что мы везем и нет ли у нас в багаже чужих вещей. А когда прошли пограничный контроль, там оказалось немало наших новых знакомых, грузинских евреев, которые хотели передать с нами посылки родным (в основном видеокассеты со свадьбами и бар-мицвами)[1]. Отказать было неудобно. (Как они прошли сквозь кордоны, до сих пор не знаю.) Кроме их посылок, я и сам вез много материалов: книги, журналы, видеокассеты. В Москве на таможню прислали письмо от директора «Мосфильма», что я везу материалы для работы над фильмом и киностудия просит их пропустить. Таможенник журналы перелистал — пропустил, видео выборочно посмотрел — пропустил, а когда увидел пробирку с водой из Иордана, напрягся:
— Это что?
— Вода.
— Просто вода?
— Да.
— И зачем вы ее везете?
— Потому что в Израиле нет воды, и она ценится.
— Но вы же не в Израиль, а сюда ее привезли. А у нас с водой проблем нет!

— Саша сказал, что у тебя вчера еще что-то украли.
— Часы. «Патек Филипп», — сказал Резо.
— Эти? — Морис извлек из кармана золотые часы.
— Эти! — сказал Резо.
— Ну, держи. На руке носи! — Отдал мне часы.
— А где ты их взял?
— Саша рассказал мне, я рассказал деловым людям, деловые люди нашли вора, вор сказал: «Вай, вай, вай, я не знал, что это ваш друг!» А носок не отдал, этот чатлах мамой клянется, что выкинул! Пришлось покупать. С тебя два шекеля, Николаич.
— Подожди, а это, случайно, не китайская реплика? Для меня это очень важно!
— Нет, стопроцентно фирменные. Мы проверяли.
— Тогда возьми. — Резо протянул ему два шекеля.
— Пешкеш! Подарок! — Морис денег не взял. Когда Морис ушел, Резо сказал:
— Я уверен, что ребята скинулись и купили эти часы.
— Нет, Резо, давай считать, что вор сказал: «Вай, вай, вай…»

Между прочим. Когда моего друга Евгения Максимовича Примакова назначили директором Федеральной службы разведки, внутренний голос сказал мне: «Гия! Вы с Примаковым друзья — сто лет! Много должностей за это время поменял твой друг, а ты ни с какими просьбами к нему ни разу не обращался! Настала пора! Проси!»
Я пошел к Жене и сказал:
— Женя, я еду на фестиваль в Канны. Дай мне какое-нибудь задание!
— Какое?
— Ну, хотя бы горшок с цветком в гостинице на подоконнике переставить или на набережной Круазет жвачкой приклеить к скамейке снизу записку. Ну, и ваши суточные, и на непредвиденные расходы: такси, пресса, чаевые. А то в Госкино всего 3 доллара в сутки дают.
Евгений Максимович ответил:
— Георгий Николаевич, когда нам понадобится передвинуть в гостинице горшок на подоконнике или жвачкой приклеить к скамейке снизу записку, мы обратимся к тебе. Только к тебе и ни к кому больше.

Дома я начал считать: «Доллар на черном рынке десять рублей. 100 тысяч долларов — это миллион рублей! По 500 тысяч на брата? «Волгу» куплю, с рук 15 тысяч. 500 минус 15 — остается 485. Дачу куплю! Это 485 минус 20 — остается 465. Да…»
Я взял бумагу, карандаш, начал распределять — семье, родным, друзьям, соратникам. Запутался. Ладно, пусть сначала заплатят, потом уж как-нибудь разберемся…
В самолете, когда летели в Тель-Авив, я показал Резо бондарчуковские часы и объяснил их назначение.
— А сколько там платят, ты у него не спросил? — поинтересовался Резо.
— Спросил. Он сказал, что с этими часами нам дадут 100 тысяч долларов.
— Долларов?!
— Долларов.
Резо подумал и сказал:
— «Волгу» куплю!
— 15 тысяч. 500 минус 15. Остается 485 тысяч.
— Дачу куплю!
— 20 тысяч. Остается 465 тысяч. Пауза.
— Дубленки куплю, болгарские, Крошке и Левану! (Жене и сыну.)
— Еще тысяча. Остается 475.
— Ладно! Давай лучше про сценарий будем говорить.

В советском посольстве в Вене прочитали сценарий и также, как пограничники, запретили снимать на своей территории.
— Высмеивать сотрудников советского посольства мы вам помогать не будем! — сказали нам.
Что делать? Завтра съемка.
— Гия, звони своему Шахназарову, — сказал Саша Хайт.
— Не могу, это уже неприлично. Давай искать похожее здание.
К вечеру нашли. Договорились. Когда вернулись в гостиницу, нам сказали, что звонили из посольства и просили перезвонить по такому-то номеру. Позвонили. Женский голос на том конце провода сообщил, что наш сценарий они еще раз внимательно прочитали и решили, что это комедия, все условно.
— Так что снимайте, как было запланировано.
— Посол, наверное, прочитал. Умный, — решили мы.
На следующее утро, когда начали снимать сцены у посольства, ко мне подошел дежурный дипломат и протянул записную книжку:
— Ваша?
— Моя.
— Вы вчера забыли на столе в приемной.
— Вот теперь все встало на место, — сказал Саша Хайт, когда дежурный отошел. — Раскрыли они твою книжицу, полистали и видят: на букву К — Крючков (председатель КГБ), на букву М — Матросов (начальник пограничных войск СССР), на букву С — Степанов (начальник секретариата министра иностранных дел), на букву Ш — два: Шахназаров (помощник президента) и Шеварднадзе (министр иностранных дел). И они поняли: с владельцем этой записной книжки лучше не связываться.