Купание в пруду под дождем

Писатель способен выбрать, о чем он пишет, - говорила Флэннери О’Коннор, - однако не может выбирать, во что ему под силу вдохнуть жизнь.

Мир полон людей со своими шкурными замыслами, они пытаются убедить нас действовать в их пользу (тратиться в их пользу, в их пользу воевать или умирать, ущемлять других). Но внутри у нас есть то, что Хемингуэй назвал «встроенным удароустойчивым детектором фуфла». Как мы распознаем фуфло? Мы наблюдаем, как откликается на него некая глубинная, искренняя часть нашего ума. И именно эту часть совершенствуют чтение и письмо.

Переосмысление – дело нелегкое, оно требует смелости. Нам приходится отказывать себе в удобстве постоянно быть одним и тем же человеком, тем, кто пришел когда-то к некому выводу и более не имел причин в нем сомневаться. Иными словами, необходимо оставаться открытыми (легко рассуждать эдак поньюэйджевски уверенно, однако так тяжело сделать – во всамделишной мучительной, устрашающей жизни).

В своих соображениях о классическом романе Грегора фон Реццори «Мемуары антисемита» Дебора Айзенберг   подчеркивает то величайшее зло, какое способна причинить горстка злодеев, если их «бездеятельно поддерживают многие-многие другие люди, поглядывающие в  окна своих безопасных домов и видящие безоблачное небо». Она перечисляет грехи этих бездеятельных людей: «беззаботность, слабая логика, бытовой снобизм – общественный или интеллектуальный, невнимательность».

Но если хотим мы постичь зло (подлость, угнетение, пренебрежение) на повседневном уровне жизни, нам надо признать, что люди, впадающие в эти грехи, не всегда демонически хохочут при этом; зачастую они улыбаются, потому что считают себя полезными и добродетельными.

Итак, все идет нормально, пусть кто-то потерял нос, увечных нищих дразнят на паперти, невинные узники гниют в застенках царизма, дети голодают, а богатые танцуют на изысканных балах, – можно было б перечислить сотни других несправедливостей того вымышленного Петербурга 25 марта 1835 года – или в любой другой день в любом настоящем городе, несправедливостей, которые, с нашего молчаливого согласия, продолжатся, потому что устранение их находится за пределами разумно ожидаемого.

она состоит из тех, для кого чтение – сердцевина жизни и кто по собственному опыту знает, что чтение делает их самих просторнее и щедрее, а саму жизнь – интереснее.

Куда б ни подались мы, люди (преимущественно) сердечны, участливы и вроде бы верят приблизительно в то же, что и мы: в ответственность, истину, добрососедство. И все же, что ни вечер, в новостях… И вдобавок в каждой эпохе, в исторических книгах… Нет такой жестокости, какую не сотворил кто-нибудь где-нибудь, нет такой низости и безнадежности, каких не бывало хоть с кем-то.

Бывает одиночество без всякой надежды на избавление, его полно вокруг, в людях, никак не выказывающих этого, они едут в город, забирают зарплату, тихо возвращаются домой (или выстаивают очередь на почте, или сидят в машине на светофоре, поют вместе с радио).

Покуда есть любовь, будут люди недолюбленные. Покуда есть богатство, будет и бедность. Покуда есть вдохновенье, будет и скука.

Одиночество действительно, значимо и выбраться из него некоторым из нас непросто, а иногда выхода нет совсем.

Мы живем, как вы, вероятно, замечаете, в эпоху вырождения, нас бомбардируют необременительные, поверхностные и стремительно рассеивающиеся сгустки информации, имеющей свои неявные цели. Некоторое время нам предстоит провести в пространстве, где, по умолчанию, считается, что, как писал великий мастер русского рассказа Исаак Бабель, «никакое железо не может войти в человеческое сердце так леденяще, как точка, поставленная вовремя».

И, наконец, спасибо вам, дорогой читатель, за ваш прилежный труд – и  давайте стараться помнить и жить в согласии с чудесной и противоречивой мантрой из двух гоголевских фраз (первая – из «Повести о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», а вторая – из рассказа «Невский проспект»):
«Скучно на этом свете, господа!»
(и вместе с тем): «Дивно устроен свет наш!»

В вас много вариантов вас. К которому из них я обращаюсь, когда пишу? К лучшему. К тому, кто больше всего похож на лучшего меня. При чтении эти два лучших варианта нас с вами выбираются за пределы наших самостей и в пространстве, созданном взаимным уважением, делаются единым целым.
Получается вполне обнадеживающая модель человеческого взаимодействия: двое людей, уважающих друг друга, подаются вперед, один говорит, стараясь убедить, второй слушает, желая очароваться.
С этим вполне можно работать.

Неспособны мы оставаться открытыми к миру так же, как бываем, дочитав прекрасную историю, но даже мимолетно пережив эту открытость, мы вспоминаем, что это состояние существует, и в нас возникает стремление оказываться в  нем почаще.