Несчастная

Сам бери, что можешь, а в руки не давайся; самому себе принадлежать – в этом вся штука жизни.

— Свобода, — повторил он, — а знаешь ли ты, что может человеку дать свободу?
— Что?
— Воля, собственная воля, и власть она даст, которая лучше свободы. Умей хотеть — и будешь свободным, и командовать будешь.

То, что я узнал, было мне не под силу: это внезапное откровение раздавило меня… Все было кончено. Все цветы мои были вырваны разом и лежали вокруг меня, разбросанные и истоптанные.

– У меня не было первой любви, – сказал он, наконец, – я прямо начал со второй.
(...)
Собственно говоря, в первый и последний раз я влюбился лет шести в свою няню; но этому очень давно.

Вот чем поэзия хороша: она говорит нам то, чего нет и что не только лучше того, что есть, но даже больше похоже на правду.

"Сын мой, - писал он мне,- бойся женской любви, бойся этого счастья, этой отравы..."

– вольному воля, спасенному… рай,

Меня жгло как огнем в ее присутствии… но к чему мне было знать, что это был за огонь, на котором я горел и таял, – благо мне было сладко таять и гореть.

О, кроткие чувства, мягкие звуки, доброта и утихание тронутой души, тающая радость первых умилений любви, – где вы, где вы?

- Ну, вообразите себе, например, что вы женаты, и расскажите нам, как бы вы проводили время с вашей женой. Вы бы ее заперли?

• Я бы ее запер.
• И сами бы сидели с ней?
• И сам непременно сидел бы с ней.
• Прекрасно. Ну а если бы ей это надоело и она бы изменила вам?
• Я бы ее убил.
• А если б она убежала?
• Я бы догнал ее и все-таки бы убил.
• Так. Ну а положим, я была бы вашей женой, что бы вы тогда сделали?
• Я бы себя убил...

Бог знает, кого искал этот долгий, прощальный поцелуй, но я жадно вкусил его сладость. Я знал, что он уже никогда не повторится.
– Прощайте, прощайте, – твердил я…
Она вырвалась и ушла. И я удалился. Я не в состоянии передать чувство, с которым я удалился. Я бы не желал, чтобы оно когда-нибудь повторилось; но я почел бы себя несчастливым, если бы я никогда его не испытал.

Размышляя впоследствии о характере моего отца, я пришел к тому заключению, что ему было не до меня и не до семейной жизни; он любил другое и насладился этим другим вполне. «Сам бери, что можешь, а в руки не давайся; самому себе принадлежать – в этом вся штука жизни», – сказал он мне однажды.

А Зинаида все играла со мной, как кошка с мышью. Она то кокетничала со мной – и я волновался и таял, – то она вдруг меня отталкивала – и я не смел приблизиться к ней, не смел взглянуть на нее.

Помнится, в то время образ женщины, призрак женской любви почти никогда не возникал определенными очертаниями в моем уме; но во всем, что я думал, во всем, что я ощущал, таилось полусознанное, стыдливое предчувствие чего-то нового, несказанно сладкого, женского…

– Это какая-то гордячка, – говорила она на следующий день. – И подумаешь – чего гордиться – avec sa mine de grisette!

– Ты, видно, не видала гризеток, – заметил ей отец.

– И слава богу!

– Разумеется, слава богу… только как же ты можешь судить о них?

Сердце во мне так и прыгало; мне было очень стыдно и весело: я чувствовал небывалое волнение.

И боже мой! с какой новой силой разгоралась во мне любовь!