Товарищ Чикатило

Пока его искали, мы представляли его мрачным чудовищем. Оказался серым и ничтожным. Вызывал у нас не ужас, а брезгливость, недоумение: как он мог столько времени действовать безнаказанно?

"Хотя доводилось слышать от оперов – да что с ними церемониться, они с потерпевшими не церемонились… Но мы же не они, правда?"

На суде государственный обвинитель Н. Ф. Герасименко задал ему вопрос: «Подсудимый, вели ли вы учет убитых вами людей?» После небольшой паузы Чикатило ответил иносказательно: «Считал те вражеские самолеты, что сбивал». Он оставался верен своему давнему пристрастию к военно-патриотической теме.

Шесть лет спустя, незадолго до последнего убийства, он обратил внимание на другое случайное совпадение: «Еду как-то в трамвае, смотрю — номер 52. Думаю — вот и у меня 52 трупа…»

То излишняя полнота, то излишняя худоба. Пылящие терриконы, скверная вода, нездоровая работа, хлеб, сало, картошка и макароны.

Может быть, людям, пережившим столько социальных и экономических потрясений, не до чужих трагедий? Может быть. Вот уж воистину бессмертный лозунг — хлеба и зрелищ! Колбасы и триллеров!

В тот же день Андрей Романович вновь поведал о своей беременности и о том, что его, «беременную хохлушку», конвойные бьют палкой по животу. Было решено освидетельствовать подсудимого — разумеется, не на предмет беременности, а по поводу телесных повреждений, которые ему якобы нанесли.

... после чего внезапно замолчал. Словно язык проглотил. Свой собственный.

Голь чрезвычайно хитра на выдумки.

Примерит свой чёрный колпак и вновь обнаружит, что он ему впору.

Но снабженец Чикатило не был теоретиком. Это он после ареста принялся подкладывать теоретическую базу под свои преступные действия. А в начале восьмидесятых годов он бродил по вокзалам и автобусным станциям, обуреваемый козлиной похотью, вожделеющий и ненавидящий, бродил без цели и без смысла, осторожничал, боялся проявить себя — и ждал своего часа.

Это был, насколько нам известно, последний отголосок розового периода. Больше он не приставал к детям. А если приставал, то не оставлял в живых.

Совсем другой подход.

В конце 1978 года заканчивается розовый период преступной жизни Андрея Чикатило. Начинается ярко-красный.

Книгу, о которой давно мечтаешь, не читают стоя на одной ноге, не листают грязными руками. Её надо сунуть, под мышку или спрятать в сумку и отправиться домой. Вымыть руки, положить книгу на стол, раскрыть её, проглядеть, а уж потом без спешки погрузиться в чтение и созерцания.

Так должно быть в идеале, так следует поступать, но каждый из нас покупал желанные книги и знает, как трудно удержаться от соблазна.

Едва ли не каждый человек хоть изредка, да удерживается от греха нравственными тормозами. И никто не бросит в него камень, если он мысленно раздевает чужую жену или берёт на мушку личного врага.

Ирина Николаевна утверждает, что венерологический диспансер в синагоге – это не чисто ростовское явление, а какое-то заклятье либо тайный умысел коммунистических антисемитов.

Нелепость их показаний то и дело торчит ослиными ушами в материалах следствия.

Он сам объясняет это так: "Иногда мне казалось, что я закрыт от других людей чёрным колпаком, сквозь который звуки проникают только внутрь, и колпак оберегает меня". И намекает на охранявших его духов, на свою потустороннюю, дьявольскую сущность.