Прокляты и убиты

— Бога!.. Бога!.. Он покарат! Покарат!.. В геенну!.. Прокляты и убиты... Прокляты и убиты! Все, все-э...

Мы будем петь и смеяться, как дети!..

Хоть и принадлежит он, солдат, кому-то и кто-то распоряжается его жизнью, но тело-то его с ним, оно ушибается, чешется, страдает. Душу выпростали, подчинили, оглушили, осквернили, так и тело избавили бы от забот и хлопот о нем. А то вот оно родственно болит, жратвы и бани требует...

Смоют ли когда-нибудь дочиста слезы всего чевовечества кговь со всего чевовечества?

Мальчишек растят, спасают от зла, добру учат, чтобы они творили еще большее зло в битве за добро? "О Господи! Что за жизнь!

человек придумал тыщи способов забываться и забывать о смерти, но, обманывать ближнего своего, обирая его, мучая, сам он, несчастный, приближал вот эти минуты, подготавливал это место встречи со смертью, тихо надеясь, что она о нём, может, запаметует, минет его, вот он такой маленький и грехи егг тоже маленькие, если он получит жизнь во искупление грехов этих, он зауважает законы людские, людской братство.

Грех это, юноша, очень большой грех - делать скье смерти.

как мать, убившая своё дитя, не смеет называть себя матерью, как человек, убивший хлеб, значит, и жизнь на земле, не смеет называть себя человеком.

жизнь не бывает неспгаведливой. жестокой, подвой, свинской бывает, неспгаведливой- нет.

Хорошие, жалостливые, благодарные слушатели были у вождя, от любого,в особенности проникновенного, слова раскисающие, готовое сердце вынуть из груди и протянуть его на ладонях: возьми, отец родной, жизнью, всего меня возьми ради спасения родины, но главное, не печалься, не горюй- мы с тобою, мы за тебя умрём все до единого, только не горюй, лучше мы отдаю за всё и за всех, нам не привыкать.

Весь мир - бардак, все люди - бляди.

А раз так, скорее бы уж на фронт вслед за этими основательными дяденьками, которые где уберегли, где рассказывают чего, где и поругали бы - уцелеешь, не уцелеешь в бою, не от тебя только одного зависит, на войне все делают одно дело, там все перед смертью равны, Все одинаково подвержены выбору судьбы.

Изо всех спекуляций самая доступная и оттого самая распространенная - спекуляция патриотизмом, бойчее всего распродается любовь к родине - во все времена товар этот нарасхват. И никому в голову не приходит, что уже только одна замашка - походя трепать имя родины, употребление не к делу: "Я и Родина!" - пагубна, от нее оказалось недалеко: "Я и мир".

Хлебное поле, разоренной, убитое, - как оно похоже сейчас на смутой охваченную отчизну свою, захиревшую от революционных бурь, от преобразований, от братоубийства, от холостого разума самоуверенных вождей, так и не вырастивших ни идейного, ни хлебного зерна, потому как на крови, на слезах ничего не растет - хлебу нужны незапятнанные руки, любовно ухоженная земля, чистый снег, чистый дождь, даже слеза чистая

Они просто воспринимают человеческие взаимоотношения: прав — виноват, начальник — подчиненный, счастье — несчастье...

В общем-то в простоте этой и есть, видимо, суть жизни, остальное домыслы, полутона, плутовство, которыми так ловко люди научились перетолковывать и заменять вечные истины: "Не укради, не пожелай жены ближнего своего..."

... Человек, выполняющий обезличенные обязанности, делающий обезличенный, почти не имеющий смысла и пользы труд, сам становится безликим, этаким истуканом, давно и незамысловато кем-то вылепленный, и жизнь его превращается в серую пылинку, вращающуюся в таком же сером, густом облаке пыли.

Здесь, здесь, в огне, под пулями, где сам человек спасает себя от смерти, борется, хитрит, ловчится, чтобы остаться живым, уничтожая другого человека, так называемого врага, все и выступает наружу: «Война и тайга — самая верная проверка человеку», — говорят однополчане-сибиряки.