Бедным людям бояться было нечего – только хлеб немного подорожал, и картошка тоже. А в банках, там да. Многие серьезно расстроились.

В России и близких ей по вектору евразийских смыслократиях каждая серьезная смена караула сопровождается конфискацией сбережений.

...российский авторитаризм отличается от западной демократии тем, что в России люди точно знают, кто имеет их сзади, а на Западе населению не сообщают даже этого, показывая каких-то роняющих микрофон негров и играющих в гольф блондинов.

Смена власти в России – всегда опасное время.
Многие, правда, говорят, что никакой смены власти у нас не бывает, а меняется только караул, то есть одна и та же трансфизическая сущность, которую поэты оптимистично называют небом, а лагерные духовидцы национальным логосом, поворачивается к русскому человеку то жопой, то рылом. Так что система у нас тоже в известном роде двухпартийная.

Отец, человек прогрессивных взглядов и член секты «Свидетелей Прекрасного», любил сало – как и все, ассоциативно связанное с волшебным светом Европы. Но ему не слишком нравилось слово «вата», как на Руси когда-то звали обскурантов, ненавидящих либеральную повестку.

Что я могу сказать, как выживший? Варенье было вкусным, тетка показалась мне доброй, несчастной и одинокой, ее нейрострапон был отстегнут – да и держала она его скорее как ложку. В общем, тогда я не слишком рефлексировал по этому поводу. Но со временем я понял, конечно, какую незаживающую рану мне нанесли.

Западный мыслитель Кант, – ответил монах, – говорил про «вещь саму по себе» и «вещь для нас». Для него это были как бы разные аспекты объекта, к которому он назначал себя субъектом в ранге генерал-губернатора. Неудивительно – он жил в эпоху раннего капитализма. Должен же кто-то был философски обосновать эксплуатацию колоний, двойную бухгалтерию и изъятие прибавочной стоимости у пролетариата...

Зачем и кому нужна иллюзия мира, населенного толпой галлюцинирующих фантомов?

Мы устремляемся за чужой красотой, мы верим сердцем, что это указатель "счастье там", а это просто бесчеловечная приманка. Мы проглатываем ее, и крючек начинает рвать нам внутренности.

В России подсветка делит наши мозги на две строго одинаковые половинки, либеральную и охранительную. Нас можно использовать как угодно, мы универсальны и при необходимости способны поддержать немягкой силой любой актуальный нарратив.
Поэтому все мы немного шизофреники.

Поэтому любое проявление зла – наказание за наши общие грехи (что не отменяет, конечно, вины конкретных негодяев), а каждая манифестация гения – не чей-то персональный прорыв, а заслуженная всеми награда (что не отменяет личного достижения).

Грех - это не проявление жестокости к живым существам или хотя бы их внешним подобиям, а непочтительность к чужим идеологическим конструктам.

Друзья - просто соперники, поставленные жизнью совсем близко. Часовые нашей судьбы, внимательно следящие за каждым нашим шагом. Мы соревнуемся с ними и пытаемся их превзойти - при каждой встрече, в каждом разговоре и даже обмене взглядами, а они пытаются обогнать нас, и мы сверяем свои удачи и неудачи друг по другу...

Друзья должны стать свидетелями нашего успеха, но они не слишком-то хотят, чтобы удача улыбнулась нам шире, чем им.

Жизнь, даже баночная, настолько коротка, что единственный ее смысл - это успеть переодеться в чистое.

— Вот ты говоришь, Афа, что тебя прижимают сердоболы. Но ты сама пыталась меня заканселить. Реально проблемы были бы, если б тебя кто-нибудь слушал. Как насчет этого, а?
На глазах Афы выступили слезы.
— Минус в карму, — всхлипнула она.
— За что? — возмутился я.
— За вотэбаутизм.

«Мы не можем не работать в сердобольской спецслужбе, не можем не получать зарплату сами знаете у кого, не можем не быть мразью в служебное время, потому что именно за это дают еду. Но мы можем вонять умеренно, рубить головы не больно, расстреливать не в живот, а прямо в сердце и так далее. Наша цель - не делать добро, что в настоящее время невозможно, а готовить будущие поколения к добру и свету, как бы намекая своим поведением, с какой примерно стороны придут его лучи...»