Французская революция

По мере углубления Революции многие из тех, кто стоял у ее истоков и способствовал превращению Франции в конституционную монархию, перешли в оппозицию и покинули страну, а порой и лишились жизни. Революционера образца 1789 года в 1792 году уже легко могли счесть контрреволюционером. Скажем, Мунье, один из лидеров монаршьенов, 5 октября 1789 года убедил Людовика XVI подписать Декларацию прав человека и гражданина, а уже 6 октября при виде кровавого продолжения событий разочаровался в Революции и уехал за границу, ничуть не изменив при этом своим взглядам. Считать ли его контрреволюционером? Или, например, был ли таковым его соратник граф Клермон-Тоннера, один из «отцов» Конституции 1791 года, который пытался затем спасти Людовика XVI и был убит толпой 10 августа 1792 года?

К тому же сами современники, в отличие от Клемансо, не рассматривали череду событий революционного десятилетия как единое целое. Для них это, скорее, была цепь революций: революция 1789 года разрушила Старый порядок, революция 10 августа 1792 года покончила с монархией, революция 31 мая 1793 года привела к власти монтаньяров, и т. д. и т. п. Причем каждую из этих «революций» совершали преимущественно уже не те люди, что предыдущую. Между депутатами-конституционалистами Учредительного собрания и монтаньярами в Конвенте общего было немного. Зачастую те, кто устраивал очередную «революцию», ставили своей целью отстранение от власти тех, кто совершал предыдущую.

В 1891 году известный французский политик Жорж Клемансо, считавший себя наследником революционных идеалов XVIII века, произнес звонкую фразу, с тех пор часто цитируемую, но, увы, ничего не объясняющую: «Революция – это единый блок, от которого ничего нельзя отнять». Для того, кто знаком с фактическим материалом, очевидно, что в действительности дело обстояло гораздо сложнее. Различные социальные группы – крестьяне, буржуа, городской плебс, либеральные и консервативные дворяне, церковные иерархи и приходские кюре – стремились в ходе Французской революции к разным целям, причем у каждой политической группировки имелось свое, более или менее отчетливое, видение будущего.

Естественно, что отношения между черными невольниками и их хозяевами были весьма напряженными. Однако, помимо этого основного конфликта, колониальное общество было пронизано и другими противоречиями. Местное белое население – креолы – очень хотело избавиться от опеки присылаемой из метрополии администрации и самостоятельно управлять колонией. Впрочем, и само сообщество белых островитян не отличалось единством, а делилось на «больших белых» (богатые плантаторы и негоцианты) и «малых белых» (наемные работники), где богатые презирали бедных, которые, в свою очередь, богатым завидовали и от души их ненавидели. Свободные же негры и мулаты не любили как белых, так и друг друга, а к рабам относились свысока. Для того чтобы взорвать всю эту гремучую смесь взаимной ненависти и недовольства, требовалась только искра.

К началу Революции французская колония Сан-Доминго на острове Эспаньола (ныне Гаити) в Карибском море считалась «всемирной сахарницей» – главным производителем сахара и кофе в мире. Именно она составляла одну из вершин того «атлантического треугольника», торговля в котором быстро преумножала богатство Французского королевства. В основе этого богатства лежал рабский труд. Более полумиллиона чернокожих невольников, число которых ежегодно росло за счет новых многотысячных поступлений из Африки, трудились на плантациях, не обладая ни малейшими правами и считаясь движимой собственностью своих хозяев. Рабы подвергались безудержной эксплуатации, а любое их неповиновение жестоко подавлялось: например, хищение или порча рабом хозяйского имущества карались смертью.

Однако парадокс любой революции состоит в том, что, попирая прежние правовые институты, она должна немедленно создать новые, чтобы обеспечить сохранность и функционирование установленного в результате нее нового строя. Как раз этим и занимались в последующие два года депутаты Учредительного собрания. Хотя аграрные волнения и городские беспорядки продолжали время от времени вспыхивать в разных частях страны, они не оказывали определяющего влияния на деятельность новых законотворцев, сосредоточивших осенью 1789 года в своих руках всю государственную власть.

Однако большинство монтаньяров отнеслось к дехристианизации отрицательно, считая, что она напрасно будоражит религиозный в своей массе народ. 21 ноября, выступая в Якобинском клубе, Робеспьер призвал положить конец этой кампании. В своих последующих речах он объявил посягательства на религию происками контрреволюционеров, а сам атеизм – достоянием «аристократов». В борьбе против «ультралевых» Робеспьера активно поддержали в Якобинском клубе и Конвенте Дантон, а в печати – Демулен, только что основавший газету «Старый кордельер». Вместе они добились осуждения дехристианизации якобинцами, а уже 6 декабря и Конвент принял декрет, подтвердивший свободу культов.

Мысль решить экономические и военные проблемы через усиление репрессий вообще пользовалась в августе 1793 года широкой популярностью среди революционеров всех оттенков и уровней. 30 августа Клод Руайе, кюре из Шалона-на-Соне, выступая в Якобинском клубе, произнес слова, которые у многих вертелись на языке и потому вызвали общее одобрение собравшихся: «Пусть террор будет поставлен в порядок дня. Это единственное средство разбудить народ и заставить его спасти самого себя». Заметим, что в представлении оратора – и тут он отнюдь не был оригинален – народ выступал прежде всего объектом революционного действия, а вовсе не его субъектом.