Среди великого множества книг, которые существуют в пространственно-временном континууме, всегда найдется место для произведения, с которым случается что-то особенное. Будь это недописанный роман Стига Ларсона, который находит его жена на антресоли. Или ненаписанный роман Фрэнка Герберта, который возникает на божий свет, благодаря его сыну, который, ну а как иначе, знал, как его великий визионер и по совместительству папа хотел написать продолжение «Дюны» (это было почти без сарказма). Или переводчица нобелевской лауреатки Хан Ган, которая, стесненная своими знаниями в корейском языке, неожиданно напереводила книгу лучше, чем она получилась изначально. Эта литературная физика плохо подчиняется каким-либо законам и живёт по своим, литературно-квантовым законам. Каждый день антресоли, сыновья и переводчики расширяют в каком-то смысле литературное пространство. Оно и должно расширяться, так уж устроена Вселенная. Как знать, возможно камин в доме Николая Васильевича Гоголя на самом деле погас, а чемодан с работами Хемингуэя, который он под воздействием любимых маргарит и разъедающей его хандры забыл в самолете, нашелся. Конечно, время тут работает не на руку нашим квантовым связям. Но пока большое общее молчит, всегда найдется место чуть меньшему и частному. Нам же все интересно. Например, дым от сгоревшего второго тома "Мертвых душ" (если он все-таки сгорел, как знать, как знать), например, не развеялся по холодной, остывшей комнате. Со временем он приобрел приобрел романо-германское имя, "раух", и неожиданно осел в конце имени Алексея Глебовича Смирнова. А дальше история. Вот же она.
Одним солнечным днём 1881 года, во Владикавказе, родился Борис Васильевич Смирнов. Жизнь его была интересна и чудна, он многое на свете видел (хватит на две-три других не менее интересных жизни), часть из этого зафиксировав на бумаге. Да так, что и по сей день в Русском музее или в Третьяковской галерее можно случайно увидеть географию его жизненного пути: тут и две чайки над холодной рябью Валдайского озера (одна уверенно парит, вторая плавает будто она утка), и кусочек безжизненной, но уютной тайги под Красноярском, а вот горные ручьи, стекающие по южным горам нашей Родины, с красивыми названиями, внушающими трепет и благоговение. Борис Васильевич Смирнов так и не стал большой величиной отечественного изобразительного искусства, в основном осев в краеведческих музеях и галереях. Здесь я, конечно, слегка несправедлив, не каждому суждено попасть в Третьяковку не через главный вход, а через специальный лифт с большими деревянными кофрами, где хранятся картины. Ещё, добавлю от себя, вновь субъективно, что у Бориса Васильевича на редкость удачно получались кошки. Его коллега Шишкин, который не только в Третьяковке, но и на конфетах, учебниках и книжках, не мог толком медведей написать, а тут кошки. Понимаете? Ладно, не важно. Борис Васильевич оставил после себя и ряд литературных заметок, в первую очередь, конечно, нехудожественного характера. Художественная литература в этой истории ещё не появилась. Зато появился (у Бориса Васильевича) сын. И звали его Глеб Борисович.
Глеб Борисович Смирнов родился в 1908 году, в Киеве. Первые шаги его были предопределены - его отец давал ему уроки живописи, а как иначе. Котов (это не фамилия, это животные) Глеб Борисович не писал, либо писал столь редко, что в нашей истории их не осталось. Да и сама по себе живопись у него выходила какой-то механической, без цепляний сердца. Вот берег, вот река, деревья слегка пошатываются. Без катарсиса. Возможно, поэтому Глеб Борисович больше отдавал предпочтение графике, а свой строгий и пытливый взгляд он и вовсе вскоре перевел с березок и речек на юных художников, став одним из самых больших преподавателей изобразительного искусства своего времени. Да не просто Глеб Борисович стал педагогом. Профессор, заведующий кафедрой, не побоюсь этих слов, декан и доцент. Сколько юных и одаренных художников после его экспертизы отправили свои работы на венецианские биеналле и иже с ними? Нам это, конечно, интересно, мы пытливые, но это тема обсуждений другого кружка. Мы все ждём литературу, причем не ту, как Смирновы методику преподавания приемам живописи отдавали в свет (Глеб Борисович на этом поприще вообще крупную собаку съел), или как они делились байками про коллег-ВХУТЕМАСовцев. Когда у нас уже появится роман? Когда начнутся квантовые связи? Обождем. Вместо романа у нас появляется Алексей.
Алексей Глебович Смирнов появился на свет в 1937 году, в Москве. Дальше вы сами все знаете. Путь Алексея Глебовича тоже был предопределен. У капитана дальнего плавания рождается только капитан дальнего плавания (если предыдущий не убил альбатроса – это к беде). Традиции, наследство, эритаж. Однако, Алексею Глебовичу предстояло этот самый эритаж скорректировать. Юный художник, который по сути шел по тем же стопам, что и два его знаменитых родственника, вдруг сбился с пути. Нет, кисть художник Смирнов А.Г. не бросил. Если обратить внимание на периоды его творчества, то Алексей Глебович в каком-то смысле пошел ещё дальше своих достаточно консервативных в плане творчества отца и деда. Неоимпрессионизм в юношестве, переход к экспрессионистским абстракциям, масло и мистический символизм, гравюры на линолеуме, далее, цитата, "период скифских знаков и космической поэзии", а параллельно со всеми этими безобразиями - восстановление православных храмов по всей территории России. Вот уж, так сказать, Алексей Глебович был готов к любой авантюре. Есть, правда, нюансы. Если слегка (а боле не надо) взглянуть на работы Алексея Глебовича Смирнова начала 1960-х годов, то вы увидите нечто трансгрессивное, сюрреалистическое, истерически-буйное; иллюстрации то ли к раннему Сорокину, то ли к вневременному Мамлееву, в чей Южинский кружок Алексей Глебович короткое время входил. Я это все рассказываю не с позиции, что в семье не без. Не без, конечно. Но, во-первых, не могу знать, как именитые родственники Алексея Глебовича относились к его творчеству. А во-вторых, да опять же, у нас тут другие компетенции. И вообще, где же уже книга?! Потерпите. Книга возникнет из дыма.
Ни один источник, в который можно погрузиться относительно неглубоко, не даёт внятного ответа, как так случилось, что был Смирнов, потом был другой Смирнов, а потом случился Смирнов фон Раух. Да, Алексей Глебович относил себя всегда к аристократам, но так и был им, что по фамилии родной, что по происхождению профессорскому. Однако то ли комплексъ, то ли обычное хулиганство, но на каком-то этапе жизни Алексей Глебович начал себя именовать фон Раухом. Просто деталь, на самом деле не влияющая особо ни на что. Что нас интересует, так это стык 1960-1970-х годов, когда Алексей Глебович начинает публиковать свои стихотворения. «Утренний мираж», «Случайное», «Из записных книжек». Его поэтические эксперименты вынесем за скобки. Не наша подведомственность, так скажем. Что мы вообще понимаем в стихах? Идут все двенадцать куда-то вдаль. Оставим мы это. Что там по более нам понятной форме? Оказывается, что Смирнов фон Раух очень активно настукивал на своем ундервуде. Более того, и в литературе Алексей Глебович тоже не избегал экспериментов: помимо стихотворений, его перу принадлежит ряд пьес, многочисленные сборники эссе (которые вышли в 2015 году под названием «Полное и окончательное безобразие»). Чего-то не хватает, верно? И вот, наконец. С тихим и не назойливым скрипом открывается нужная антресоль; та антресоль, на которой почти 50 лет пролежал самый настоящий роман. Наконец-то случилась физика пространств и времён!
Ну, правда, было бы странно, если бы не попробовавший почти всё существующее в мире искусств Алексей Глебович не написал хотя бы один роман. Он и написал. И ровно один. В 1976 году, под псевдонимом Алексей Анненков. Можно подумать, что пребывание в Южинском кружке могло оставить на фон Рауха должное впечатление. Ну вы знаете. Оккультизм, эзотерика, мистицизм. Причудливые, порой и зачастую антиэстетические конструкции, которые читать иногда сложновато (я лично с Мамлеевым не справился давно и навсегда). Да и живописные работы Алексея Глебовича тоже не сулили традиционной литературы – как ни крути, а когда у тебя на холсте полубосховские чудища пляшут вокруг отрезанной головы, то с чего на страницах должна появится степенность? Но на антресолях случаются порой удивительные вещи. Порой монстры прячутся в чулан. И случается самый простой, в жанровой, конечно, классификации, детектив. Что-что? Все верно. Жонглирующий жанрами и заигрывающий с контркультурой, художник Алексей Глебович фон Раух, человек, который хаял навзничь Толстого, Бунина и других больших авторов, написал самый простой классический детектив. Как же так получилось?
Итак, «Доска Дионисия» рассказывает нам о порядочной сотруднице-искусствоведе Анне Петровне, которая пытается отыскать редкую «доску» (так на жаргоне именуют иконы) великого мастера Дионисия, которая, вроде как, припрятана где-то в полуразрушенном Спасском монастыре на берегах Волги. Супротив нее, в роли гадких злодеев – криминальный авторитет Аспид с бандой гайменников; чуть менее гадкого антагониста - сбившийся с праведного пути антрополог Федор, который слегка подустал от рутины и решил резко изменить свою жизнь преступным путем. И весь этот литературный ансамбль существует на фоне полубезумного и строптивого священнослужителя, который бережет старую масонскую тайну. Вот такой вот ассамбляж, если вкратце. Есть еще в «Доске Дионисия» две последние главы, о которых я скажу далее отдельно. Пока же по основной тематике вопроса. Это на самом деле традиционный детектив. Можно даже набраться наглости и назвать его «арт-детективом», почему нет. Помните, был такой Иен Пирс? Была у него серия детективов, где искали бюст Бернини или картину Караваджо. Ну вот примерно та же история, просто в советском антураже середины прошлого века. Если не знать всей этой предыстории (про солидный род художников, про 50-летнее томление на антресоли) – ну просто хороший, качественный, стилизованный под старину детектив (а что если правда стилизованный и нам выдумали все остальное? Ладно, это я так). Написан очень строго, с уважением к жанру. Никакой мамлеевщины, если хотите знать. Более того, примерно в середине, когда повествовательный фокус смещается на Аспида и его банду, Алексей Глебович, вдруг, начинает писать так сочно и красиво, что какой там Иен Пирс, вы что? Смотрите:
Холодный искрящийся пузырьками лимонад был прекрасен, как солнечный Рио-де-Жанейро в слякотный осенний день, заставший одинокого путника босиком посреди сельского проселка.
Или вот, не просто яркий слог, но и глубокий смысл (а еще литературная красота необыкновенная):
Обычно люди, если они — полноценные люди, вырастая из детства, перестают быть рабами вещей. Вещь для полноценного взрослого человека носит строго утилитарный характер: машина — чтобы на ней ездить, стул — чтобы сидеть, магнитофон — чтобы слушать музыку. Для ребенка вещь не носит утилитарного характера, она — символ, символ любви к животному, к людям, к детской пушинке-мечте. Отнимая у ребенка игрушку, отнимают часть его иллюзии о мире. Взрослые люди, обожествляющие вещь, тоже в чем-то похожи на детей. Группы блестящих сверкающих предметов создают у них иллюзию их всемогущества. На самом же деле они отнюдь не всемогущи. Чем больше человек баррикадируется предметами, тем беднее он ощущает, тем несвободнее он идет по миру. Да и есть в каждом стремящемся к богатству человеке что-то духовно-недоразвитое, какой-то паталогический детский инфантилизм, как будто лысый беззубый шестидесятилетний младенец насмерть вцепился в золоченую соску-пустышку и в ужасе вращает глазами — как бы ее у него не украли.
В целом, наверное, к роману вообще бы не было бы претензий, если бы не парочка нюансов. Один, незначительный, можно назвать жанровой простудой. Во всяком случае интрига, мать-женщина жанра в «Доске Дионисия» достаточно скудная. В целом, заявленные тайны раскрываются как-то скверновато, а сама икона, которая ощущалась в каком-то смысле макгаффином, да вот же она, вы не там ищите. Нет, на общее впечатление это почти не влияет (особенно, когда Смирнов фон Раух начинает писать, как в цитатах выше), если вы, конечно, не ждете от романа по-настоящему детективного напряжения с неожиданной развязкой. Такого тут нет, алас. Ну и второй момент: это те самые две последние главы произведения. Я ничего не имею против неожиданного погружения «в те дни», но как будто бы в «Доске Дионисия» это оказалось слегка лишним. После Алексея Иванова (не Смирнов, родственных связей нет), который как будто и вправду там был (ну, «там», понимаете), читать слегка непривычно, хоть Смирнов фон Раух и прикладывает усилия к достоверности происходящего. Но Станиславский на такое кривил черты лица и не верил. Да и роман сам уже закончился сюжетно, а нам тут неожиданно автор хочет презентовать героев прошлого, когда уже ни места толком нет, ни времени для раскрытия парашюта. Но это так, скорее издержки дебютного романа, сложно поверить, но он именно такой и есть. Слегка сыроватый, скомканный, кончающийся спешно. Никто на охрану ключ не сдавал, может там вторая книга завалялась? Есть ощущение, что там бы было все еще лучше.
Но давайте посмотрим и с другой стороны. Вы же помните, с чего мы начали? Пыльная антресоль, забытые Богом и временем литературные труды, еще и ладно бы писателей, так тут у нас художник за перо взялся. Все это, конечно, очень интересно. И самостоятельная инициация Алексея Глебовича в писатели, его родственный бэкграунд, его творческие эксперименты – все это привело к тому, что на антресоли оказалось не пусто. И есть какая-то, наверное, ирония большой судьбы, что именно «Доска Дионисия» среди всех работ Алексея Смирнова фон Рауха, нет, не занимает какое-то особенное место. И нет, не дарует имени автора вторую жизнь. Сейчас сформулирую. Дедушка Алексея Глебовича очень хорошо умел рисовать кошек. Они у него были слегка modernish, но живые и красивые, с прекрасно транслируемой кошачьей динамикой. И вот оказалось, что «кошки» внука Бориса Васильевича – это простой, хорошо написанный арт-детектив. Все эти эзотерики и мистические символизмы – все это было здорово и наверняка интересно. Но, как это часто и бывает, самой устойчивой оказалась литературная квантовая связь. В этом смысле, «Доска Дионисия» чуть ценнее, чем она есть на самом деле. Все потому что с этой книгой происходили удивительные вещи, а значит, она и сама в каком-то смысле удивительная. Не знаю, какую научную теорию я только что доказывал, но чувствую, что доказал.
И вместо постскриптума. Мы с вами только что на бытовом, спешно накрытом на стол (это моя вина, извините, нужно бежать) уровне посмотрели на совершенно потрясающую историю. Как в определенной среде, силой невиданных и странных энергией родился роман, который оказался законсервирован на долгие годы (антисоветских и «неправильных» вещей в нем и правда мульон). Затем, кто-то же где-то что-то правда приоткрыл. Кто-то провел редактуру, корректуру, наверняка вымарал что-то слегка. И вот так вот, в 2024 году, где все еще нет летающих машин и лекарства от всех болезней, мы получили такую вот маленькую машину времени. Кто-то из вас скажет, что, мол, притянуто за уши; сколько советских авторов до сих пор лежат на пыльных и темных полках. Так в этом вся и суть. Каждый книжный шкаф всегда может открыться, нет проблем. Кто-то должен взять и прийти. Такой вот литературный молон лаве. И нужно всегда радоваться, когда все это происходит. Это значит, что пространство продолжает расширяться. На то он и континуум. Большая и удивительная сила!
Держите свое сердце и разум открытыми! Читайте хорошие книги!
Ваш CoffeeT
87 понравилось
