Аптечка номер 4

В России нельзя хвастаться, как тебе кайфово. Если ты наслаждаешься публично, без зазрения совести, то тебя либо обольют грязью, либо обольют грязью и репрессируют под благовидным предлогом.

Я из тех, кто полгода ждет отпуска и в глубине души понимает, что проведет его скверно... Настолько человек привязывается к работе, что остальная жизнь отходит на задний план и в итоге делается как будто придатком. Скучным и обременительным.

В ушах свистело, а под ногами с лязгом проносилась земля, которую кто-то считал настолько своей и родной, чтобы проливать за нее кровь в тысячах километрах отсюда.

Диктор постиг дзен и потому вещал обо всем величественно и отстраненно. Голос сообщал, что закрыт участок между Автозаводской и чем-то там еще, и велел пользоваться иноземным транспортом.

За окном в подробностях рисовалось самое стереотипное русское село: заброшенные дома, покосившиеся заборы, выцветшие наличники. Даже трава — возможно, под влиянием естественного сумеречного фильтра — казалась жухлой. Пространство хотелось обнять и приободрить.

Мысли скребутся, как кошки в лотке. Как рабы, запертые в трюме корабля, который тонет.

Диплом журналиста в рейтинге полезных приобретений располагался где-то между годовым абонементом в библиотеку и шапочкой из фольги.

Зарема извлекла из буфета бутылку коньяка «Курвуазье Наполеон» в подарочной, хоть и помятой слегка упаковке.
— Большой фанат Робеспьера, мой чудный старик тем не менее держал дома императорский коньяк.

Настоящий мужик, — напутствовал я кота, — должен быть усатым и немногословным.

Я из тех, кто предпочитает сойтись поближе, чтобы выяснить, из-за чего конфликтовать. Зарема же, насколько я убедился, принадлежала к числу тех, кто подбивает собеседника на конфликт, чтобы определить, сходиться ближе или нет.