Мистер Скеффингтон

Вообще жизнь крайне причудлива, размышляла Фанни, вроде коротка, а попробуй дойди до конца: поражает плотностью событий, – но стоит только миновать всего нескольким годам (скоротечностью больше похожим на минуты) – и куда что девалось?.. Родись у нее дети от Джоба, и они сейчас были уже рассеяны, по сути, утрачены для Фанни. Они бы выросли. Вступили в брак. И превратили бы Фанни в бабушку. Невероятно, что с человеком могут сотворить близкие. Она, Фанни, – и вдруг бабушка! И сделана таковой против воли и даже без спросу!

Он этой повестью упивался; ему и в голову не приходило, что слушательница получает куда меньше удовольствия. Фанни наблюдала такое у мужчин: раньше эта простодушная вера в обоюдное блаженство рассказчика и слушателя даже умиляла ее, будила, как все безыскусное, материнский инстинкт: но безыскусность майора Кукхема, в отличие от материнского инстинкта Фанни, границ не имела. Когда майор взялся рассказывать о своих страданиях в ночь рождения Одри, от коих перешел к страданиям еще более сильным в день ее венчания, Фанни поняла: ее материнский инстинкт выдохся.

– Что вы говорите, – промолвила она, силясь улыбнуться, борясь с почти неодолимым желанием положить голову на подоконник и уснуть.

Фанни хватило часа с бесхитростным майором Кукхемом, чтобы веки ее отяжелели, причем не только от усталости, но и от ощущения (более неумолимого, чем когда-либо), что ей – пятьдесят. Никогда еще Фанни не чувствовала себя до такой степени пятидесятилетней и еще, вдобавок, знала, что и выглядит сейчас кошмарно, что каждая черта ее заострилась, что в провалах щек и подглазий залегла синева – признак изнеможения. Мысль о синеве, понятно, только усугубляла пессимизм. Ничто в это мгновение не внушало Фанни, выжатой как лимон, вообще никакой уверенности, не говоря об уверенности бронебойной. Жизнь, сказала себе Фанни, есть игра, в которой рано или поздно проиграешься вдрызг. Нет, сначала-то можно и выигрывать, причем довольно долго и подряд – так было с ней. Она выигрывала, она срывала куш, а потом стала проигрывать, и потеряла все, что получила: выигрыши уравновесились потерями. Это неизбежно; если в обычной игре можно отыграться, то в жизни, раз уж пошли проигрыши, своего не вернешь. Жизнь не рулетка: оберет до нитки.

– Дорогая моя, в известном возрасте допустимо абсолютно все, – парировал Кондерлей.
После такого заявления Фанни сникла.
– Ах да, верно. Все время забываю, сколько мне лет, – выдохнула она, взяла Кондерлея под локоть и прижалась к нему, ибо мир внезапно стал чужим и непонятным. В особенности смутил Фанни вновь открывшийся факт: среди минусов пожилого возраста числится свобода поступать на свое усмотрение. В молодости от всяких порывов человека оберегают приличия. Теперь Фанни может, если только пожелает, сорваться и умотать хоть в Париж, или куда там обычно срываются и уматывают, и никто ей слова не скажет. Господи, как же бесприютно, как ветрено в мире, где совсем не осталось преград! Как все печально.

Ладно, по крайней мере пожила в свое удовольствие, убеждала себя Фанни, тщась вызвать чувство благодарности судьбе, а теперь настало время платить по счетам. После пятидесяти счета идут лавиной – так уж заведено. И до чего же трудно, когда пребываешь в пустом настоящем, дается благодарность за наполненное всеми мыслимыми радостями прошлое. Это все равно что, испытывая голод, искать насыщения во всех когда-то съеденных превосходных ужинах. Словом, в то ясное воскресное утро, оставшись одна в Упсвиче, Фанни с удивлением и мучительной тоской обнаружила, что воспоминания об ужинах (действительно превосходных) практически ввергли ее в депрессию, а ведь ясными утрами она всегда чувствовала душевный подъем.

Пренеприятнейшее это занятие – обдумывать, да еще по столь крайней необходимости. Фанни считала себя женщиной стойкой и здравомыслящей: полагала, что, выпади ей испытание, проявит героизма не меньше, чем ее прославленные пращуры. И вот оно выпало, встало на ее доселе усыпанном розами пути – банальное, самое что ни на есть житейское дело в глазах окружающих; дело, отнюдь не стоящее героизма. Проявлять героизм по столь ничтожному поводу просто нелепо. Ибо разве не смешна и не жалка женщина, поднимающая шум только потому, что в свой черед постарела и утратила красоту? Однако для женщины, которая всю жизнь была бесподобно хороша, поистине трагично обнаружить, что красота составляла всю ее суть, и вот теперь, когда она утрачена, исчез и стержень, и держаться больше не за что.»