Я вообще не верю в любовь – не больше, чем в ненависть или в печаль. Любовь – это такое же чувство, как и все остальные, поэтому она хороша, пока ты ее чувствуешь. Но я не думаю, что она может превратиться в абсолютную величину. Она всего лишь часть человеческих взаимоотношений и ничего более. Я не считаю, что она должна постоянно присутствовать в сердце человека – ее должно быть столько же, сколько грусти или предчувствия радости. Любовь – это вовсе не что-то, к чему всеми силами надо стремиться, это чувство, которое в зависимости от обстоятельств ты либо испытываешь, либо нет.

"Но оно [слово "любовь"]всегда означает одно и то же, - сказала она.
-Бог мой, нет, только не это, - запротестовал он. - Пусть сгинут все прежние значения.
-И все же любовь останется любовью, - настаивала Урсула. В устремленных на него глазах горел насмешливый огонек.
Сбитый с толку, он задумался, права ли она.
-Нет, - ответил он, - это не так. То, что сегодня зовется любовью, - не любовь. Нельзя всуе произносить это слово."

"-Мы расстались, и на этот раз окончательно. Наши отношения зашли в тупик - другого и быть не могло.
-Но вы по-прежнему общаетесь?
-Нельзя же притворяться, что мы не знакомы.
В молчании Урсулы чувствовалось упрямое несогласие с его доводом.
-Разве это не полумера? - задала она наконец вопрос."

"По мере того как дни шли, жизненные силы покидали Урсулу, а образовавшуюся пустоту заполняло мрачное отчаяние. Страсть ее, похоже, изошла кровью, ничего после себя не оставив. Урсула стала ощущать себя чем-то вроде пустого места, а это состояние хуже самой смерти."

"Обретая знания, разве не теряем мы все остальное? - патетически вопрошала она. - Если я знаю все о цветке, разве тем самым я не теряю его, оставляя себе только знание о нем? Разве мы не подменяем реальность ее тенью, а саму жизнь мертвым знанием? И что после этого оно мне дает? Что дает мне знание мира? Да ничего."

"-Ты действительно любишь меня? - спросила она.
Он рассмеялся.

• Я бы назвал эти слова твоим боевым кличем, - сказал он, развеселившись.

Я отстранюсь от людей, у которых есть собственные дома, собственные дети, собственные знакомые, собственное то, собственное это. Я буду жить среди людей, которые не владеют ничем, у которых нет дома и слуг за спиной, у которых нет ни положения, ни статуса, ни степени, ни круга знакомых, у которых все это есть. О Боже, круги внутри кругов внутри кругов людей, от этого в голове раздается звон, сводящая с ума мертвенная механическая монотонность и бессмысленность. Как же я ненавижу жизнь, как я ее ненавижу.

Я скажу тебе, – продолжал он, – то же, что и раньше – брак в старом смысле мне крайне противен. Egoisme a deux
не имеет с этим ничего общего. Это напоминает мне безмолвную охоту, на которую выходят парами: весь мир состоит из пар, каждая пара сидит в своем доме и оберегает собственные интересы, варится в своем маленьком закрытом мирке – это самое отвратительное, что породил этот мир.

– Вполне согласен, – сказал Джеральд. – В этом есть что-то низменное. Но как я уже говорил, альтернативы-то нет.
– Нужно избегать этого инстинкта гнездования. Это даже никакой и не инстинкт, а просто трусливая привычка. Человек не должен создавать себе гнездо.
– Я полностью согласен, – сказал Джеральд. – Но иного нам не дано.
– Значит, придется его найти. Я верю в вечный союз между мужчиной и женщиной. Постоянно менять партнеров очень утомительно. Однако и постоянная связь мужчины и женщины это вовсе не последняя данность.
– Действительно, – согласился Джеральд.
– На самом деле, – сказал Биркин, – напряженность, жажда власти, неполноценность, – все это плоды идеи о том, что связь между мужчиной и женщиной самая высшая и единственно возможная.
– Да, я с тобой согласен, – сказал Джеральд.
– Нужно свергнуть идеал «брак по любви» с его пьедестала. Нам нужно что-то более широкое. Я верю в идеальные отношения между мужчиной и мужчиной, они только будут дополнять брак.
– Не думаю, что эти отношения будут такими же, как брак, – сказал Джеральд.
– Не такими же, а равноценными по важности, равноценно созидательными, равноценно священными, если угодно.

– Я в самом деле не хочу ввязываться во всю эту критику и анализ жизни. На самом деле я хочу видеть мир, не разбирая его по кусочкам, когда он еще обладает красотой, цельностью и свойственной ему от природы непорочностью. У вас нет такого чувства, будто мы уже достаточно настрадались, стремясь познать мир разумом? – спросила Гермиона, останавливаясь перед Урсулой и сжимая опущенные руки в кулаки.
– Да, – согласилась Урсула. – Вы правы. Я тоже страшно устала от того, что мы суем нос туда, куда его совать не стоит.

– Это очень хорошие цветы, – сказал он со скованностью, появившейся в ответ на ее страстный возглас. – Вы знаете, что маргаритка состоит из множества отдельных цветков, которые становится единым целым. По-моему, ботаники ставят такие растения на вершину эволюционной лестницы, верно?
– Да, они называются сложноцветными, мне кажется, вы совершенно правы, – ответила Урсула, которая никогда ни в чем не была уверена. Если в одно мгновение ей казалось, что она в чем-то совершенно уверена, то в следующее она уже в этом сомневалась.
– Этим все и объясняется, – сказал он. – Маргаритка – это миниатюрное выражение идеальной демократии, следовательно, это самый совершенный из цветков и в этом-то его прелесть.
– Нет, – воскликнула она, – вовсе нет – никогда. Демократия тут ни при чем.
– Вы правы, – признал он. – Это золотая толпа пролетариата, окруженная ярко-белым оперением богатеев-бездельников