Пётр Первый

Не с Азова надо было начинать, — с Москвы!

Я не зол… А пожить с нашими в Москве, каждый бешеным станет… В России все нужно ломать, — все заново… А уж люди у нас упрямы!

Живопись, музыка, поэзия, игра живого ума, устремленного ко всему утонченному и изящному, — вот единственное достойное содержание мимолетной жизни: так думали мать и дочь

Черт привел родиться царем в такой стране!
Вспомнилось, как осенней ночью он кричал Алексашке, захлебываясь ледяным ветром: «Лучше в Голландии подмастерьем быть, чем здесь царем…

Удивить-то он удивил, а что ж из того? Какой была, — сонной, нищей, непроворотной, — такой и лежит Россия. Какой там стыд! Стыд у богатых, у сильных… А тут непонятно, какими силами растолкать людей, продрать им глаза…

Там была все та же Русь, — колокольни да раскиданные, как от ленивой скуки, избенки, заборы, кучи навозу.

Не ищите правды… Пастыри и начальники, мытари, гремящие златом, — все надели ризы свирепства своего… Беги, ребятушки, пытанные, жженные, на колесах ломанные, без памяти беги в леса дремучие…

— Как вернулся из лавры, — переменился, — чуть шевелила губами Евдокия. — Речей не слушает, будто я дура последняя… «Ты бы чего по гиштории почитала… По-голландски, немецки учись…» Пыталась, — не понимаю ничего. Жену-то, чай, и без книжки любят…

прокатиться в санках по снежной Москве, где сизые дымы, низкое солнце, плакучие серебряные ветви из переулков задевают за дугу…

"Россия слишком долго была азиатской страной, — говорил Сидней (на следующий день), — у вас боятся европейцев, но для вас нет опаснее врагов, чем вы сами…"

Ни зверь, ни один человек, наверно, с такой жадностью не хотел жить, как Петр…

Гость с одобрительным любопытством поглядывал на сие наполовину азиатское, наполовину европейское убранство

Стали думать: уж не кликнуть ли его царем, — человек любезный, древнего рода, старого обычая. Будет свой царь для простого народа.

Народ слабый, одно — горланить горазд. И ныне без единодушия того, ребята, ждите, — плахи да виселицы, одолеют вас бояре…

Живы были лишь сожаления, раздиравшие Василия Васильевича. Не мог понять, почему все так случилось? Кто виноват во всем? Ах, Софья, Софья!.. Теперь он не скрывался от себя, - из запретных тайников вставало тяжелое, нелюбимое лицо неприкрашенной женщины, жадной любовницы, - властная, грубая, страшная... Лицо его славы!

Стадо без пастыря - пища сатаны.

Нектарий сурово пас души. Не ослабляя, разжигал ненавистью к владыке мира - антихристу. Ленивых в ненависти наказывал, а то и вовсе изгонял. Мужик привык издавна - велят, надо делать. Велят гореть душой, - никуда не подашься - гори...

Ваше величество,- Кенигсек повел шляпой на колено,- смертных не судят, цветы и голубей приносящих на алтарь Венус...