Смерть на брудершафт. Дети луны

… рассматривал прапорщика с видом Микеланджело Буонаротти, готовящегося отсечь от глыбы мрамора всё лишнее.

«курица не птица, прапорщик не офицер»

Врач говорит: неизлечима. Взгляд говорит: обречена.

Классик сказал: раз Бога нет, всё дозволено. А Бога именно что нет. Вы это отлично знаете, иначе не служили бы жандармом. Господин Достоевский тысячу раз прав.

Тьма, изгоняющая свет, – это прекрасно.

– Влюбился, – грустно констатировала она.
Это обыкновенное слово прозвучало в эпатистской компании как-то очень наивно, по-детски. Здесь никто ни в кого не влюблялся. Здесь отравлялись ядом чувств, пылали любовным экстазом, самое меньшее – сгорали от страсти.

Романов представил себе эту жизнь, похожую на антисуществование вампира. Днем – сон за плотно задвинутыми шторами, чтобы, не дай бог, не проникли лучи солнца. Пробуждение в темноте, мучительный голод, тянущий в ночь, в лунный свет. Короткое, жадное, преступное насыщение, недолгое блаженство – и снова назад, в свой склеп…

Романов подумал: обреченная – вот самое правильное слово. Совсем одна, ни на что не надеющаяся, падающая в бездну.

Тот дурак верил в любовь и думал, что жизнь создана для счастья. А у жизни цель совсем другая — смерть, и это неопровержимо, как теорема Пифагора. Под вопросом только два обстоятельства: когда и ради чего. Всё остальное второстепенности.

Честная публика, сердешно извиняемся, гоп-стоп.

...все пустились в пляс... Сколько бы "Дети Луны" ни изображали пресыщенность, как бы ни поклонялись мертвенности м тоске, но ведь все молодые, всем хочется темпа, движения.

В сердце все равно засела маленькая колючая льдинка. И не таяла.