Пастернак и я
И ныне легко мне, под лампой устроясь, Найти карандашные эти пометки И вдруг прочитать их, как связную повесть. Любую страницу заветного тома Откроешь - и дома.
Андрей Анпилов
Я сейчас буду говорить о своём любимом поэте – Борисе Пастернаке. Внешние обстоятельства не дают мне затопить вас в стихах – и, может быть, оно и к лучшему. Вместо общих мест, которые по сути верны, но из-за частого повторения стали бессмысленны, я попробую написать о моём личном пастернаковском. Будет капельку откровенно и немного пространно.
Для начала объясню, почему обсуждаемых стихов будет всего несколько – а ведь в моём сборнике 416 страниц. Поэзия Пастернака настолько плотная и сложная, что, если кто-то может потреблять и осмыслять его стихи пачками, то он – киборг. Или гений. Или студент перед экзаменом.
Если серьезно, то сложность Пастернака мне видится в двух свойствах: словесные изыски (неожиданные сравнения, аллитерация – филологи поправят в терминах) и многомерность (слияние бытового и философского планов, например). Первое – захлебнуться в рычащих или звенящих звуках, выдать немыслимое и единственно верное сравнение, зашаманить ритмом. Второе – написать о своей частной любовной драме так, что не только каждый себя в ней узнает, но и всё мироздание отразится в ней как в капле воды (простите за банальность, но других слов не подберу). А еще можно включить в эту пирамиду смыслов другие «блуждающие сны» - Пушкина, Шекспира, Шопена, Бетховена.
В эволюции своего творчества Пастернак движется от первой языковой сложности ко второй смысловой. Если в молодости он мог затеять целое стихотворение только ради одной удачно найденной строки, то поздние стихи почти аскетичны, но неподъемны для беглого восприятия. Ну и все помнят знаменитую цитату о простоте.
Эти два свойства поэзии Пастернака мешают не только обычному читателю проглотить залпом весь сборник, они мешали самому поэту – его выступления не имели особого успеха, потому что воспринять эти стихи на слух сложно.
Я лично вживую слушала Пастернака в исполнении Сергея Юрского и Аллы Демидовой. Юрский пошёл по пути наименьшего сопротивления и сосредоточился на ранних, самых напевных произведениях. Демидова, на мой скромный вкус и судя по реакции зала, не преуспела вовсе. Слишком сложно.
Итак, вступление закончилось, спасибо, что вы еще с нами. Приступаем к стихам.
***
Моей дочери полтора года, она учится говорить, я учусь быть мамой (а не только обслуживающей функцией «мыть-кормить»).
Стихотворение «Я мог их позабыть», часть вторая. Материнское сердце находило утешение в авторитетном мнении поэта: дети должны начинать говорить в два года. А еще я вспомнила о сладкой жути детского воображения – розовые зайчики нужны, но еще больше нужны страшилки, потом – романтические страдания, затем – родимый экзистенциальный ужас. И ничего ненормального в этом нет, без инъекции безумия и боли могут получиться пластмассовые куклы, а не поэты.
Другой мир детства – «Вальс с чертовщиной». Его прекрасно исполняет Камбурова, послушайте при случае.
Сейчас, читая сборник, я обнаружила, что цикл «Я мог их позабыть» в целом совершенно о другом – о потере своего лица в толпе, о духовном обнищании. Годы написания – 1917-1922. Страшные годы. Но не будет святотатством поставить несколько строк личным девизом против инстаграмма головного мозга.
***
Когда я, будучи взрослой, открыла для себя классическую музыку – ненавистные уроки фортепиано не в счет, то своеобразным ключом послужили стихи «Опять Шопен не ищет выгод…», «Музыка», «Во всём мне хочется дойти…». И опять магия сжатого в стихи пространства – я ходила, бухтела себе под нос эти строки и расшифровывала с помощью их музыку. Только оторвусь, так снова возвращаюсь на новый виток – настолько стихи неисчерпаемы.
Маленькое чудо – когда неуклюжее числительное превращается в музыкальную фразу, фортепианный раскат.
Знаменательно то, что Пастернак долгое время серьезно занимался музыкой, и это не только дало ему мастерство в звуковом решении стиха, но и подарило свободу в обращении к темам великих композиторов – Шопена, в первую очередь. Кто-то вставляет ссылочку на другого писателя, а Пастернак – на Шопена. И это прекрасно, конгениально.
***
Пастернак и война – понятия несовместные, поэтому блок его военных стихов я обхожу стороной. Они искренни по-человечески, но не гениальны. В этом нет вины Пастернака – он самый целостный поэт после Пушкина, войны не может быть в его миротворчестве. О войне напишут другие.
Интересно, что «мирные» стихи Пастернака были востребованы и в окопах, и в лагерях. Они несли в себе нормальную жизнь в предельно сжатой форме, люди повторяли их, возвращались мысленно в мир своей юности, книжек и чашек под абажуром. То есть стихи прошли испытание холодом и голодом.
***
Кризис веры. Веры в Бога, в божественную сущность, в космический Дух или вселенскую справедливость – как хотите.
Пастернак знал об этом всё.
Крёстный путь от «Рассвета» и «Рождественской звезды» через «Иней» к надчеловеческому «Августу».
Позволю себе цитату из Монтеня:
«… вся мудрость и все рассуждения в нашем мире сводятся, в конечном итоге, к тому, чтобы научить нас не бояться смерти».
В «Августе» Пастернак победил смерть.
«Рождественская звезда» решает другую насущную проблему – что есть христианский мир. Не только пышные богослужения и аскеза, но и детские сказки, полёт фантазии, даже «Гарри Поттер». Внимание к человеку, торжество гуманистической традиции – на смену беспощадному Ветхому завету. Может быть, «Звезда» - это даже оправдание всех еретиков. И оправдание моего неприятия обрядничества.
Вопрос веры неотделим У Пастернака от природы. Природа является первым и самым естественным храмом. Через любовь к природе можно прийти к любви к Богу. Вот пишу сейчас эти слова и вижу их банальность. Читайте Пастернака. Обязательные школьные «Уже в полях белеет снег» могу воспитать чувство природы у детей (хотя сомневаюсь). Взрослым нужен Пастернак. «Когда разгуляется», «Бабье лето».
Сложное построение – природа доказывает существование божественного и в то же время строит карту внутренних переживаний поэта (овраги, шумы, августовское начало увядания в «Бабьем лете» - это страшноватое предчувствие).
***
А вот теперь я поругаю попавший в мои руки сборник. Там нет двух стихотворений: - любимого Николаем Цискаридзе «Художника». А без этого цикла тему творческого (человеческого?) призвания раскрыть невозможно, что, к прискорбию, сокращает мою рецензию (шучу). - любимой мною «Второй баллады». Я прожила под нее дождливое лето 2011 года и искренне считаю самым-самым стихотворением.
Пора заканчивать. Все дожившие до конца сего опуса уже поняли, что я очень люблю Пастернака. Как советовать то, что любишь всем сердцем? Да еще и такое интимное, как поэзия? Как её вообще читать - не в метро же по дороге на работу?
Давайте я воспользуюсь лазейкой во внешних обстоятельствах и приведу «Вторую балладу», злостно (или к счастью?) пропущенную в моем сборнике:
На даче спят. B саду, до пят Подветренном, кипят лохмотья. Как флот в трехъярусном полете, Деревьев паруса кипят. Лопатами, как в листопад, Гребут березы и осины. На даче спят, укрывши спину, Как только в раннем детстве спят.
Ревет фагот, гудит набат. На даче спят под шум без плоти, Под ровный шум на ровной ноте, Под ветра яростный надсад. Льет дождь, он хлынул с час назад. Кипит деревьев парусина. Льет дождь. На даче спят два сына, Как только в раннем детстве спят.
Я просыпаюсь. Я объят Открывшимся. Я на учете. Я на земле, где вы живете, И ваши тополя кипят. Льет дождь. Да будет так же свят, Как их невинная лавина... Но я уж сплю наполовину, Как только в раннем детстве спят.
Льет дождь. Я вижу сон: я взят Обратно в ад, где всё в комплоте, И женщин в детстве мучат тети, А в браке дети теребят. Льет дождь. Мне снится: из ребят Я взят в науку к исполину, И сплю под шум, месящий глину, Как только в раннем детстве спят.
Светает. Мглистый банный чад. Балкон плывет, как на плашкоте. Как на плотах, кустов щепоти И в каплях потный тес оград. (Я видел вас раз пять подряд.)
Спи, быль. Спи жизни ночью длинной. Усни, баллада, спи, былина, Как только в раннем детстве спят.
68 понравилось
