Доктор Моро ороли

Крайне любопытно, хотя я никак не могу себе это объяснить, что эти странные твари - я говорю о существах женского пола - в первое время инстинктивно чувствовали свое отталкивающее безобразие и даже больше, чем обыкновенные люди, следили за своей одеждой.

Я вовсе не рассчитываю на то, что ужасные картины, увиденные мною, когда-нибудь совершенно изгладятся из моей памяти, но всё же они теперь ушли в глубину моего сознания, они далеки, как облачка, и кажутся нереальными, но иногда эти облачка разрастаются, закрывают всё небо, и тогда я оглядываюсь на окружающих людей. Одни лица кажутся мне спокойными и ясными, другие- мрачными и угрожающими, третьи- переменчивыми, неискренними.

Признаться, я потерял веру в разумность мироздания, когда увидел, что возможны бессмысленные страдания, царившие на этом острове.

Они были несчастны: врожденная животная ненависть побуждала их преследовать друг друга; Закон удерживал их от короткой борьбы и решительного конца, к которому приводит прирожденная вражда между собой.

Мир, созданный доктором Моро, был наполнен страданиями и болью, и казалось, что нет никакого способа выбраться оттуда живым.

Его эксперименты были направлены на создание новых форм жизни, но они привели лишь к ужасным мутациям.

Это была странная смесь науки и жестокости, разумного и иррационального.

Он смотрел на меня так, словно я был каким-то отвратительным насекомым, которого он собирался раздавить.

— Пейте, – сказал он, вернувшись. — Пейте, вы, здравомыслящий, бледнолицый безбожник с лицом святого

Но это казалось еще наименьшим злом; прежде то были звери с присущими им инстинктами, соответствующими внешним условиям их жизни; они жили в счастье, насколько последнее доступно зверям, теперь же блуждали в оковах человечества, жили в постоянном страхе, стесненные непонятным для них законом. Человеческое существование сих зверей, начавшееся в агонии, было продолжительной борьбой, постоянным страхом перед Моро и для чего?

Он удивительнейшим образом развил в себе чисто человеческую глупость, не потеряв при этом ни одной сотой доли прирожденной обезьяньей глупости.

Животное может быть свирепым или хитрым, но один только человек умеет лгать.

Раньше они были животными, их инстинкты были приспособлены к окружающим условиям, и они были счастливы, насколько могут быть счастливы живые существа. Теперь же они были скованы узами человеческих условностей, жили в страхе, который никогда не умирал, ограниченные Законом, которого не могли понять; эта пародия на человеческую жизнь начиналась с мучений и была долгой внутренней борьбой, бесконечно долгим страхом перед Моро. И для чего? Эта бессмысленность возмущала меня.

Моя жизнь окончательно потеряна; такое твердое убеждение делало меня способным решиться на все.

Жалость охватывает нас, главным образом, тогда, когда страдания проявляются голосом, терзающим наши нервы.

"Что же касается людей, то чем выше они будут по своему интеллектуальному развитию, тем тщательнее станут заботиться о себе и тем менее будут нуждаться в боли – этом стимуле. ограждающем их от опасности".

"Многое из того, что мы называем нравственным воспитанием, есть только искусственное изменение и извращение природного инстинкта; воинственность превращается в мужественное самопожертвование, а подавленное половое влечение в религиозный экстаз".

Изучение природы делает человека в конце концов таким же безжалостным, как и сама природа.

Боль – это просто наш советчик, она, подобно врачу, предостерегает и побуждает нас к осторожности

Голод и слабость лишают человека мужества.