Цитаты из книги What I Loved

За свои чувства человек не в ответе. Только за поступки.

— Значит, достаточно назвать что-либо искусством, и это тут же станет искусством, да? Что угодно, даже я? — Именно, причем очень прогрессивным и нонконформистским.

Люди почему-то думают, что надежда может быть большой или маленькой. Это не так. Она просто либо есть, либо ее нет.

Все дело в тебе, в том, как ты сам видишь. Ведь ничего абсолютного не существует. То, что перед тобой, — это отражение того, что у тебя внутри, твоих мыслей, чувств.

Писательство - это способ зафиксировать собственный голод, а голод - это ничто, пустота.

В какой-то мере мы все несем на себе печать родителей или горестей своих родителей. Их чувства впечатаны в нас, как хромосомный набор или гены.

- Забвение - такая же неотъемлемая часть жизни, как и память, - сказал я. - Человеку свойственно забывать.

Но ведь и наши жизни - это только вымысел, истории, которые мы сами себе придумываем и сами себе рассказываем.

Искусство — само по себе загадка, но искусство продавать искусство — загадка вдвойне.

Я вообще считаю, что для поддержания любви необходим некий пространственный зазор и благоговейная отчужденность, которую непременно нужно сохранять. Стоит подойти друг к другу вплотную, как физиологические подробности присутствия рядом другого человека видны во всей своей неприглядности, словно под увеличительным стеклом.

Просто, когда любишь человека, всегда боишься, что он умрет.

А из чего, собственно, сотканы наши истории? Из данных нам в ощущение мимолетностей, которые каждый миг во множестве атакуют нас, из череды отрывочных образов, фрагментов разговоров, запахов, соприкосновений с людьми или предметами. Большую их часть мы сами же стираем из памяти, стремясь придать своей жизни некую видимость порядка и стройности, и до смертного часа шуршим воспоминаниями, без конца их перетасовывая.

Даже если собрать каждый крошечный осколок, каждый фрагментик жизни, если тщательно просеять всю эту гигантскую груду, чтобы извлечь и сохранить всякую крупицу смысла, все равно не удастся заново сложить из этого целую жизнь.

Мне вдруг пришло в голову, что именно с таких ситуаций у него всегда все начиналось, ведь прежде чем совершить предательство, ему непременно нужно было убедить человека в своей непоколебимой искренности.

Увы, зависть и злоба - неизменные спутницы славы, даже если слава отнюдь не вселенская. И не важно, где она приходит к человеку: на школьном дворе, в зале заседаний, в университетской аудитории или выставочном зале.

Целый год после того, как мы встретились, я был абсолютно выбит из колеи, и все из-за Эрики. Сердце мое колотилось как сумасшедшее. Нервы были до того натянуты от постоянной тоски по ней, что казалось, я слышу, как они звенят. Я не мог есть. Если ее не было рядом, у меня начинался абстинентный синдром. Мало-помалу это помешательство прошло, но, поднимаясь в тот вечер по ступенькам метро на холодную серую улицу, я вдруг почувствовал, что не в силах дожить до мгновения, когда увижу жену.

На самом деле я хочу сказать вещь очень простую: трудно подчас провести грань между представлением и тем кто представляет.

Отстраненность и недосягаемость жены прежде были для Билла главным магнитом, который притягивал его тем сильнее, чем меньше Люсиль подозревала, какую власть над мужем имеют эти свойства ее характера. Но брюзжание - удел бессильных, и никакого ореола тайны вокруг себя создает.

После того, как Билла не стало, мне очень приятно, когда посторонние меня так называют. Билла больше нет. Семьи нашей нет. я никогда не брала его фамилию, так до конца и осталась Вайолет Блюм, но теперь мне все время хочется слышать, как люди произносят его фамилию, мне нравится на нее отзываться. Это как носить его рубашки, то же самое ощущение. Я так хочу зарыться в то, что после него осталось, даже если это только фамилия.