Балконы: почему они у нас такие

Институты собственности в России формировались не так, как в Европе, поэтому и заборы у нас не такие, как в Европе.

Тоска по приватности, необходимой для утверждения чувства собственного достоинства... Компенсация уязвимости и стремление дать миру знать, что все это – мое.

Частная жизнь стала возвращаться в начале 1930-х, но всегда как привилегия – для особых людей за особые заслуги. ‹…› Эта удивительная привилегия – собственная территория – распределялась персонально, строго иерархически. Забор был для обладателя привилегий значимым и желанным: он становился в этом случае символом статуса.

В византийских градостроительных нормах закреплено право видеть горизонт. «В этом богатом городе, т. е. в Царьграде, соблюдай расстояние в двенадцать стоп, не лишая вида соседа, чтобы он мог прямо смотреть на море, стоя на своем дворе или сидя на нем, и не приходилось бы ему поворачиваться в сторону, дабы видеть море».

Наверное, такие законы были не везде, не во всех странах — есть древние города с узкими улицами, с которых видно только небо и стены. Но в таких городах можно подняться на высокую башню или выйти на открытое место.

Во многих постсоветских городах улицы ведут к памятнику или учреждению. Перед ними (памятниками и учреждениями) есть широкие площади. Если в городе нет реки или озера — то невозможно посмотреть вдаль.

(из разговоров)

А. Г. сказала, что из родительской семьи она усвоила: вещи нельзя выбрасывать, никакие вещи нельзя выбрасывать.

М. сказала: в детстве она занималась художественной гимнастикой. Гимнастическая лента прицепляется на палочку. Чтобы эту палочку сделать, нужны удочка и карабин, их покупали в магазине «Охотник и рыболов». Еще в этом магазине она покупала свинцовую дробь, которую использовала, чтобы делать «тяжести» — утяжелители для тренировки ног.

Г. О. сказала, что балкон — это место, где советские люди не выровнены в шеренгу, здесь они проявляли агентность. Но эту агентность они проявляли вынужденно — не могли купить то, что им нужно, но могли сделать нужное из того, что у них имеется.

из конспектов)

Мишель де Серто сравнивает перемещение тел в городе с письмом, которое сами они (пишущие-перемещающиеся) не могут прочесть: «…каждое тело является элементом записей, сделанных множеством других».

В городе много шума и все постоянно меняется, и если продолжать его сравнивать с текстом, то город самый избыточный из текстов (такой вывод сделал де Серто, описав Нью-Йорк). Для того чтобы прочитать город-текст, из него надо выбраться (перестать быть его бегущими буквами).

«Тот, кто поднимается наверх, оставляет позади себя человеческую массу, которая уносит с собой и перемешивает любые “я” как создателей, так и зрителей»

Три года назад в Москве возле одной из конечных станций метро, почти вплотную к ней, построили пять огромных домов. Вчера она снова там оказалась и увидела, что между выходом из метро и этими домами появилось еще семь.

Три года назад рядом с пятью огромными домами у метро была только узкая дорожка, а не место для новых семи домов. Она посмотрела в телефоне на свое текущее местоположение — на карте, как и на местности, их было двенадцать (и дорожка, та же самая).

Долго ли, коротко ли шла она, куда ей было нужно, и догадалась: строят и сам дом, и место под ним. Расширяют место в земле. Балконов на этих домах не делают, потому что для балконов нужно было бы расширять место в воздухе.

Она стала считать, сколько потребуется кубометров воздуха, чтобы он мог вместить еще и балконы. Она идет, воображая эти кубометры:

один за другим

один над другим

Представляет их и считает. Пока она производит эти вычисления, воздух не заканчивается.

Выписала из главы «Неприсваиваемое»: «…если в мире человека ждет брошенность и дезориентация, то в пейзаже он наконец-то попадает домой».

Это объясняет мне, почему я скучаю по своему виду из окна. Вне контекста эта фраза кажется сентиментальной, но сам этот концепт (неприсваиваемое) помогает мне думать о том, почему нам нужны широкие виды, почему без них человеку плохо.

*
(из конспектов)

Агамбен о неприсваиваемом (l’inappropriabile).

Францисканцы:

Они считали бедность высшим благом (altissima povertà) и отказались от собственности. Их способ жить отличался от прочих людей (в XI–XII веках во Франции). Для тех, кто не хотел ничем владеть, не было написано законов. Тогда они придумали, что можно не владеть, а пользоваться.

Хайдеггер:

Он рассуждал о том, что такое быть бедным, но в своих рассуждениях противопоставлял бедность богатству, то есть не смог определить бедность саму по себе (позитивно).

Беньямин:

Он пишет не о бедности (povertà), а о справедливости (giustizia) — это благо, которым нельзя обладать. Giustizia не то, чем люди наделяют мир, а то, что в нем уже есть, без нашей воли и юридических законов (эту мысль я не поняла).

Агамбен:

Соединил францисканцев и Беньямина (Хайдеггер не пригодился). Быть бедным (францисканцы) или быть в «справедливом отношении с миром» (Беньямин) — это «находиться во взаимоотношении с неприсваиваемыми благами»4 (теперь поняла, что имел в виду Беньямин).

К неприсваиваемому Агамбен относит тело, язык и пейзаж.