Полубрат

Я и теперь люблю его не меньше и буду любить всегда. Любить его смех, его задумчивость, радости, которые мы с ним разделили.

— Часто выпиваете?
— Я прислонился к стене, чтоб не упасть. Нет, только когда пью.

Разве не странно, что люди не поддаются починке.

— Хеппи-энд — вот настоящее дерьмо, — заявил я первым делом.
— Почему, Барнум?
— Потому что их не бывает, вот почему!

— Поздравляю! — вопит Педер. Останавливается, меняет курс, подходит к блестящей машинке и долго и одобрительно рассматривает её.
— Брат подарил, — говорю я довольно кичливо.
— Бляха-муха, — шепчет он.
И поспешно оглядывается на маму:
— Прошу простить мой лексикон. Я только желал выразить своё безмерное восхищение подарком, лучше которого мне не довелось увидеть за всю мою жизнь.

Ты и выглядишь как настоящий боксёр. Ещё не проведя ни одного поединка.

— А потом я ушла в кино. Потому что мне твердили, что я самая смазливая барышня во всей Дании.
Я поднял на неё глаза. Её лицо висело надо мной как большая, сморщенная изюмина.
— Что значит «смазливая»? — спросил я.
— Красивая, — шепнула Пра.
Я присмотрелся повнимательнее.
— Да они наврали тебе! — заявил я.

— Не могу понять, какого чёрта я тебя собираю? — Так и сказал. Он употребил именно это слово: "собираю", как будто я был маркой, эмблемой машины, автографом или крышкой от лимонада.

Великая любовь приводит к роковым несчастьям.

Вместо ответа я через газон ухожу от полицейского, от Шкелеты, от класса, прочь из лилипутского города, и никто не останавливает меня. Это хуже всего. Что меня не удерживают. Я не оглядываюсь.

Она знает одно: этот тип, отец ребёнка, осквернил Веру, опустил во тьму и не заслуживает теперь ничего, кроме адских мук и совсем кромешной тьмы.

— Спасибо, — произнёс я.
— Вам спасибо, — неожиданно откликнулся он. — За колу.
— Нет, это я должен вас поблагодарить. Спасибо!
Клифф поднял колу и улыбнулся:
— За что?
— Ваша песня вылечила моего брата от немоты, — сказал я.
Он смутился на мгновение, потом прошептал:
— Тогда это не моя песня, а Божий промысел.

Для чего увидели это мои глаза, ведь все увиденное человек таскает в себе, и каждое новое видение приплетается к огромному полотну, невыносимому для наших глаз.

Все-таки загадочно устроен мир. Одно тянет за собой другое, но ничто ни с чем не стыкуется.

Mundus vult decipi. Звучит загадочно. На таком языке изъясняются на тысячеметровой глубине палтус с пикшей.

— Не могла просто сказать «да», — говорю я. — Зачем? — «Да» короче, чем «нет». — Ошибаешься, Барнум. «Нет» всегда короче «да». Должен бы знать.

В своей тоненькой рубашечке с открытым горлом Педер был похож на гастарбайтера, который не понимает природы холода и у которого целая зима уходит на то, чтобы научиться мёрзнуть.

Дело в забвении, отходишь в сторону на шаг — и ты в домике, никто тебя не достанет. Испарился стыд. Ушли разочарования. Исчезло всё, от чего я хотел избавиться... Мне открылась суть опьянения. Это отрешённость. И ты можешь заполнить её чем пожелаешь.