В эти минуты раздумий их посетили кое-какие мысли; боясь позабыть их, они спешили друг к другу; и тут снова начинались метафизические беседы.

— Сотворение мира при помощи атомов или при помощи духа всё же непостижимо.

Философия возвышала их в собственных глазах. Их прежние занятия сельским хозяйством, политикой стали казаться им жалкими.

— Хочешь знать мое мнение? — сказал Пекюше. — Так как буржуа жестоки, рабочие завистливы, священники раболепны, а народ в конце концов признает любого тирана, лишь бы ему не мешали хлебать суп из котла, то Наполеон правильно поступил. Пускай он затыкает им рты, топчет их, истребляет! Они заслуживают ещё худшей кары за их ненависть к праву, за их подлость, глупость, слепоту.

— Неужели ты веришь, — сказал Бувар, — что теории какого-то господина могут изменить мир?

— Я согласен, что в трудах утопистов встречаются нелепости, и всё же они заслуживают нашего восхищения. Их удручало уродство жизни, и, чтобы её изменить, сделать прекраснее, они готовы были всё претерпеть.

— Все эти социалисты стремятся к тирании, — заметил Бувар.

— Необходимо восстановить повиновение. Государство погибнет, если будут обсуждать его указы. Божественное право — вот в чём единственное спасение.
— Вы совершенно правы, граф. -(Жефруа, аббат).

— Форма государственного строя значения не имеет.
— Если сохранена свобода!

— Пчелиные ульи доказывают превосходство монархии.
— Зато муравейники — превосходство республики.

Бувар был поражён контрастом между окружавшими его прекрасными вещами и пошлыми разговорами; ему всегда казалось, что слова должны соответствовать обстановке и под высокими потолками должны рождаться великие мысли.

Буржуа провозглашали главенство материальных интересов, а народ как будто был доволен.

Деревенский люд возвращался к своим прежним господам.

Цензура снова введена. Просмотру подвергались даже романы-фельетоны. Идеи философов-классиков считались опасными.

Друзья возвратились домой, благословляя судьбу за свою независимость. Их ужасало могущество духовенства.

Его влиянием пользовались для поддержания общественного порядка. Республика доживала последние дни.

Внутри страны, из ненависти к разрушительным идеям, парижская буржуазия разгромила две типографии.

— Народы, как и люди, связаны взаимной ответственностью.

И меньшинство и большинство стали одинаково отвратительны Бувару и Пекюше. Аристократия, в сущности, была не лучше простонародья.

Де Фаверж, говоря: «Мы желаем, мы сделаем, мы твёрдо надеемся», — выступал от лица своей партии.

- Просто народ очень глуп. Вспомни, сколько болванов покупает разные снадобья (...) и всякую дрянь. Из этих тупиц и состоит большинство избирателей, а мы подчиняемся их воле. -(Бувар).

- Когда кролики слишком расплодятся, они дохнут. Так и в толпе сами собой плодятся и развиваются зародыши глупости, а это ведёт к гибельным последствиям. -(Бувар).