Внучка

Может, хеппи-энд все нейтрализует, подобно тому как для него, Каспара, перерождение Раскольникова через любовь к Соне нейтрализовало совершенные им убийства?

Да и как он мог хотя бы на минуту вообразить себе, что его личность, его присутствие, его влияние за пару недель исправят, вылечат душу, которую уродовали пятнадцать лет? Какая наивность, какое самомнение!

– У тебя хорошо. Хотя правда всегда обязательно должна быть на твоей стороне, а на моей – никогда.
– Есть только одна правда. Она ни моя и ни твоя, она просто есть, и все.

– Поехали дальше? – спросил Каспар.
– Ты же ведешь машину, чего ты меня спрашиваешь? – пожала плечами Зигрун.

Каспар понял, чем было на самом деле то, что показалось ему борьбой за власть. Зигрун чувствовала его скепсис в отношении ее мира, ее родителей, ее взглядов и ее самой и пыталась все это отстоять. Ей хотелось убедить его в том, во что она верила. Но это у нее не получилось. При этом ей надо было самой не утратить свою веру. Чувство говорило ей, что она права, хотя у нее и не было убедительных аргументов. Но она была умна и понимала, что аргументы нужны.

– Так что насчет немецкой и иностранной музыки ты не права, – подытожил он. – Ты не смогла определить, где немецкая, а где иностранная. И это о многом говорит. В музыке, искусстве и литературе не важно, что немецкое, а что иностранное. Важно лишь, хороши они или нет.

Может, то, что показалось ему в поведении Свени покорностью, было просто благодарностью?

Я не хочу сказать, что ты на концерте должна обязательно испытывать то же, что и я. Каждый слышит что-то свое. Но когда слушаешь музыку, полезно иногда прислушаться и к себе самому – к тому действию, которое она производит на тебя.

Каспар все же решил попытаться навести мосты.
– Я не горжусь Германией. Как я могу гордиться чем-то, чего я не создавал? Но я не могу представить себя ничем другим, кроме как немцем. Этого достаточно?

– Вы с Запада.
– Я из Берлина. Для Западной Германии Берлин – это уже восток.

– О, я совсем не хотел вас обидеть! – произнес он извиняющимся тоном, поставив миску на землю и подняв обе руки. – Разумеется, вы верите в то, что говорите. И другие тоже верят в то, что говорят. Но мне кажется, дискуссии ничего не дают, если не говорить о том, почему ты веришь в то, что говоришь. И на что при этом надеешься, чего боишься, кто ты есть с этим мнением и кем бы ты был без него… Вы понимаете, что я хочу сказать?

Нельзя писать для других – для читателей, или критиков, или издателей, для матери или бабушки. Пишешь для себя. Поэтому у меня ничего не получается с романом? Потому что другие не отстают от меня и продолжают меня мучить? Потому что я все же не смогла освободиться от того, чему меня научили? Потому что я до сих пор так и не научилась этому «для себя»?

Он бродил среди могил знаменитых философов и писателей, актеров и политиков. Когда-то при жизни многие из них были врагами, а теперь покоились рядом, в тесном соседстве друг с другом.

В ней говорилось о потерянном поколении восточных немцев, которым в момент объединения было двадцать  - двадцать пять лет: их прежнее образование ничего не стоило в объединённой Германии, а получить новое у них не хватало смелости или сил, и поэтому  они, оставшись без работы, предавались пьянству, безделью и бесчинствам, избивали панков, или иностранцев, или бездомных. [С. 132]

Некоторых людей, говорил он, невозможно вырвать из одной почвы и пересадить в другую; в родной земле - плоха она или  хороша - их корни, и только на этой земле они могут  расти и развиваться. (С. 103)

Есть вещи, в которых человек вынужден полагаться на других. Когда ты болен, тебе приходится верить врачу; когда выходит из строя автомобиль, ты зависешь от механика.  Но нельзя полагаться на других,  слепо верить другим, когда ты сам можешь узнать правду.