Зеркало для тела осени

Когда весь мир превратится в свет, пусть даже электрический, он утратит и тайну, и красоту, и прелесть.

Свет свечи – это, как мне кажется здесь, в этом убежище, совсем не свет, но нечто вроде тьмы, способной светиться всеми видами света. Таким, которым светится сердце, и таким, который заставляет все внутри пылать иным светом, светом желания познать самого себя и овладеть самим этим светом – им одним и ничем больше.

И он продолжал, обрадованный тем, что одни из нас молчат, а другие соглашаются со всем, что он говорит: бесспорно, что тот египетский крестьянин, который записывал свои грёзы и сны на папирусных листах при свете тонкой свечи, или тот финикийский моряк, который вел жизнь друга волн и берегов, богаче и глубже чувствовали человека и его славные надежды, чем нынешний человек, что управляет механическими призраками, разрушающими в мгновение ока города, деревни и хижины.

...И я читал при свете тонкой свечи о том, как изгибаются пространство и время, а с ними и весь мир. Может быть, я хотел стереть границы между видимым и невидимым, перемешать эпохи друг с другом, посмеяться над прямым столбом, удерживающим небо.

При таких обстоятельствах мы могли бы сказать об иных из древних, которые на языке наших дедов назывались святыми, что свет ночей проистекал из их же тел и голов – чтобы осветить все вокруг и стать руководством для заблудших.

Приди ко мне, образ, наша агония тебе к лицу.

…однажды у него в палатке родилась история,

она была формой памяти —

он жил вместе с призраком словно с женой

и не знал, что он сам – пустыня.

И у моря нет власти над ним,

и у солнца нет для него ничего, кроме слез, —

выйди же в → историю,

ребенок.