Die einzige Geschichte

Все алкоголики–лжецы. Эта сентенция, конечно, не основывалась на масштабном опросе или исследовании. Но в то время у меня сложилось именно такое убеждение, и теперь, спустя не один десяток лет и набравшись опыта, я вижу, что это неоспоримая истина. Я продолжал: Все влюбленные–правдолюбы. И снова количество информантов было невелико–главным образом я сам. Мне казалось очевидным, что любовь и правда всегда взаимосвязаны и, более того, как, возможно, уже говорилось, погружение в любовь означает погружение в правду. А дальше–вывод из этого подобия силлогизма: Таким образом, алкоголик–антипод влюбленного. Вроде бы это не только звучало вполне логично, но и соответствовало моим наблюдениям. Сейчас, спустя столько времени, второе из вышеприведенных суждений уже не выглядит столь убедительным. У меня накопилось много примеров того, как влюбленные отнюдь не погружаются в правду, а обитают в некоем придуманном мире, где царят самообман и самовозвеличивание, но нет места реальности. И тем не менее, когда я, пытаясь сохранять объективность, собирал материал, субъективность брала надо мной верх. Например, вспоминая свою жизнь в Деревне, я осознал, что, как влюбленный и правдолюб, говорил правду только себе и Сьюзен. Я врал отцу с матерью, врал родным Сьюзен и своим друзьям; лицемерил даже в теннисном клубе. Защищал зону правды бастионом лжи. А теперь Сьюзен постоянно врала мне, что не пьет. Точно так же она врала и самой себе. И все-таки до сих пор твердила, что любит меня. В общем, я заподозрил, что ошибался, считая алкоголизм противоположностью любви. Возможно, они были взаимосвязаны намного теснее, чем я думал. Алкоголизм вызывает такую же одержимость и такой же эгоцентризм, как сама любовь, и, быть может, спиртное действует на алкоголика так же сильно, как лавина чувств–на влюбленного. Может, алкоголики–это просто влюбленные, поменявшие объект своей любви?

Впоследствии было установлено, что самые счастливые люди на Земле – датчане. Причем не в силу предполагаемого гедонизма, а из-за скромности притязаний. Не стремясь к звездам и Луне, они хотят всего лишь дойти до следующего фонарного столба и становятся еще счастливее, когда им это удается. Он снова вспомнил ту девушку, чью-то подругу, которая заявила, что снизила планку своих ожиданий, дабы свести к минимуму вероятность разочарования. Значит ли это, что она будет счастлива? И неужели датчане ощущают себя именно так?

Одна история
Мне кажется, в юности мы едва ли не все время думаем, но почти не размышляем о сексе. Одержимые вопросами «с кем», «где», «когда», «как», а еще чаще – одним большим «если», мы упускаем из виду все «почему» и «до какого предела».

Ну, он мне повторял, что я фригидна. Правда, уже потом. Когда ничего было не исправить.

В этой жизни все мы ищем для себя безопасную гавань. А не найдя, учимся коротать время.

Иногда встречаешь пожилых супругов, которые, как видно, до смерти наскучили друг другу, и диву даешься: что между ними общего, почему они до сих пор вместе? И оказывается, не потому, что их держат условности, привычка или самоуспокоенность. А потому, что у них есть история любви. Она есть у каждого человека. И это – единственная история.

...разве шутки – это не всеобщий способ унять собственные внутренние страхи?

В определенный момент у каждого возникает желание убежать от своей жизни. Это, пожалуй, единственное, что роднит всех людей.

Любовь растяжима. Она не скудеет. Она только приумножается. И не убывает.

По большому счету именно так поступают влюбленные: они дополняют сведения друг друга о мире.

...но брак – это, как известно, институт, а именно – психиатрический научно-исследовательский институт.


И не подозревал, что ее раздирает тревога. Откуда мне было знать? Я думал, тревога засела только во мне. Но теперь понял – к сожалению, запоздало, – что тревогой терзается каждый. Нам, смертным, от нее никуда не деться. У нас есть нормы поведения, помогающие унять ее или притупить, есть шутки, заученные реплики, привычки и множество способов отвлечься и развеяться. Но в каждом из нас, я убежден, затаились смятение и тревога, готовые в любой момент вырваться наружу. Я был свидетелем того, как они вырывались из груди умирающих последним мятежом против человеческого удела с его неизбывной скорбью. Тревога живет в каждом из нас, даже в самых уравновешенных и разумных. Она только выжидает удобного случая, чтобы себя проявить. И после этого ты оказываешься в ее власти. Одних тревога подталкивает к Богу, других к отчаянию, одни с головой уходят в благотворительность, другие в пьянство, одни погружаются в эмоциональную отрешенность, а другие выбирают для себя такой образ жизни, который, по их мысли, ограждает человека от серьезных потрясений.

Помню, как одна приятельница изложила мне свою теорию брака: это нечто такое, что позволяет окунаться и выныривать по мере необходимости.

Если ты безоговорочно приемлешь любовь, то, значит, и безоговорочно не приемлешь брак. По зрелом размышлении тебе приходят на ум разные цветистые сравнения. Брак – это собачья конура, где живет благодушие, не посаженное на цепь. Брак – это ларец с драгоценностями, где властвует таинственная «алхимия наоборот», превращая золото, серебро и бриллианты в черные металлы, стразы и кварц. Брак – это заброшенный лодочный сарай, где хранится никчемный двухместный челнок с пробоинами в днище и одним уцелевшим веслом. Брак – это… ну хватит, такие сравнения можно штамповать десятками.

В области секса ты делаешь больше открытий, чем хотелось бы, – или больше, чем позволительно в молодости. Некоторые открытия должны отодвигаться на более поздний жизненный этап, на котором они, вероятно, не столь болезненны.

Тоскливый секс – это когда ты сам в отчаянии, а ситуация столь тупиковая, и предыстория до такой степени гнетущая, и твое душевное равновесие так сильно расшатывается изо дня в день, минуту за минутой, что ты начинаешь думать: надо бы ненадолго, хоть на полчаса, забыться в сексе. Но ни забыться, ни забыть о сохранении душевного равновесия не получается даже на одну наносекунду.
Тоскливый секс – это когда ощущаешь, как ты теряешь контакт с ней, а она – с тобой, но это один из способов сказать друг другу, что связующая нить – о чудо! – еще не порвалась и что ни один из вас не поставил на другом крест, хотя в глубине души ты побаиваешься, что уже пора. И только потом обнаруживаешь, что оберегать связующую нить – все равно что продлевать агонию.

Хороший секс лучше плохого. Но лучше плохой секс, чем никакого вовсе, за исключением тех случаев, когда отсутствие секса все же лучше, чем плохой секс. Единоличный секс лучше, чем никакой, за исключением тех случаев, когда отсутствие секса все же лучше, чем единоличный секс. Тоскливый секс всегда намного хуже хорошего, плохого, единоличного и никакого. Тоскливый секс – самый тоскливый из всех.

Потому что проблема уже не в том, что она обманывает тебя. В таких случаях есть два пути: бросить ей все нелицеприятные слова или принять сказанное ею. Как правило, от усталости и желания покоя (а еще – да – из любви) ты принимаешь сказанное. Закрываешь глаза на ложь. И сам становишься лжецом. А когда ведешься на ее обман, вскоре начинаешь обманывать себя – от усталости и желания покоя, а еще из любви – да, из-за этого тоже.

Жизнь Деревни, по его воспоминаниям, базировалась на несложной системе. Против каждого недуга – одно лекарство. От ангины – полоскание, от порезов – деттол, от головы – дисприн, от насморка – викс. Эта система не противоречит универсальной идее, существующей по сей день. Лекарство от секса – брак; от любви – тоже брак; лекарство от неверности – развод; от несчастья – работа; от глубокого несчастья – запой; лекарство от смерти – слабая вера в загробную жизнь.

...любовь, даже самая пылкая и чистая, при умелом насилии над ней сквашивается в мешанину из жалости и злости.

Она указала ему, что история любви у каждого своя. У каждого. Пусть она закончится крахом, угаснет, пусть даже не начнется вовсе и останется в воображении, но от этого она не станет менее реальной. И это – единственная история.

Если повезет, то при должной осторожности можно прожить жизнь, не подвергая испытаниям свою храбрость, а точнее – не обнаруживая свою трусость.

В результате многомесячного маневрирования ты убеждаешь ее показаться терапевту, а затем проконсультироваться у психиатра в местной больнице. От твоего сопровождения она отказывается, но ты настаиваешь, предвидя, чем может закончиться ее самостоятельный поход к специалисту. Прием назначен в промежутке от четырнадцати сорока пяти до пятнадцати часов. Под дверью уже сидят с десяток пациентов, и до тебя доходит, что всех записали на одно и то же время, к началу приема. Администрацию можно понять: психи (ты в своем возрасте употребляешь этот термин в широком смысле) не самый пунктуальный народ, поэтому лучше записывать их всем скопом.