Тайная история Костагуаны

История пятидесяти лет скверной власти

Первые ассоциации с Колумбией сегодня: кофе, Медельинский картель, Шакира. В конце девятнадцатого века первая мысль при упоминании страны у большинства европейцев была связана с аферой Панамского канала. Проект, разоривший десятки тысяч акционеров стал центральной темой "Тайной истории Костагуаны". Вокруг него выстраивается историческая хроника страны сопутствующего периода. В него вплетена деконструкция "Ностромо" - не такого известного как "Сердце тьмы" романа Джозефа Конрада (подарившего, однако, имя космическому кораблю из "Чужого"). С той же неосуществленной стройкой связана звучащая лейтмотивом тема инфо-пузырей, продажной прессы, ответственности за распространение недостоверной информации.

Гиперссылки, фабуляция и пойоменон недвусмысленно говорят о том, что перед нами постмодернистский роман, и да, это он. Самого известного колумбийского писателя современности Хуана Габриэля Васкеса называют прямым наследником Маркеса, Кортасара, Борхеса, и традиций латиноамериканского магического реализма. Его имя не пустой звук для русскоязычных читателей, следящих за литературными премиями. В прошлогоднем лонге "Ясной поляны" было - беспрецедентный случай - два варианта перевода другого его романа "Шум падающих вещей" и "Звук падающих вещей", "Звук..." дошел до шорта. Впрочем, победил все равно Венко Андоновский, благодаря чему мы узнали, что Лев Толстой по-македонски звучит как Лав Толстой. Однако вернемся в Колумбию.

Рассказчик, Хосе Альтамирано, сын эмансипированной девы из семьи боливийских аристократов, совершившей мезальянс, выйдя за молодого человека без роду, без племени, впрочем, юриста, прогрессиста и проч., рос без отца, потому что родители вскоре расстались. Без ссор и по обоюдному согласию. Папа уехал в Колумбию, вдохновленный затевавшимся там тогда проектом строительства канала, который обещал стать самым масштабным в современной истории. Однако после безвременной материнской кончины мальчик воссоединился с отцом, который к тому времени стал главным летописцем Стройки Века. Уровень энтузиазма. который вызывало в нем все. связанное с каналом, можно сравнить с откликом советских писателей, посетивших строительство другой стройки века - Беломоро-Балтийского канала. Смертность тоже была сопоставима с образцово-показательным советским строительством, хотя умирали не только рабочие, как в нашем отечестве. Малярия и желтая лихорадка (трясучка, как ее называли) не щадили равно руководящего состава.

После того, как у главного инженера сгорел в несколько дней маленький сын, они с женой совсем уже решились покинуть это проклятое место, но тут во всех колумбийских газетах вышла статья журналиста Альтамирано, призывавшего ответить на жестокость судьбы как на вызов, сделать этот достроенный канал самым грандиозным монументом близким, которых потеряли в борьбе с природой и прочее бла-бла-бла. Сила слова одолела доводы рассудка, инженер остался, и судьба подростка Хосе оказалась неразрывно связана с этим роковым для него решением.

Васкес соединяет мощную социальную проблематику с глубокой лиричностью человеческих отношений, говорит о нежелании маленьких людей иметь дело с политикой, в ответ на которое политика принимается иметь дело с ними. В его романе одновременно существуют неподъемный для порядочного человека груз ответственности за публичную ложь во имя высоких идеалов, и войны, развязанные сильными мира сего, от каких-либо терзаний совести совершенно свободными. Все всегда и везде одинаково. А как это связано с "Ностромо" и Конрадом? Ну, рассказчик убежден, что именно его история легла в основу романа великого польско-американского писателя. Что под именем Костагуаны выведена Колумбия, а серебряные рудники Гульда в романе - это проект Панамского канала. Честно говоря, мне кажется изрядным натяжением совы на глобус, возможно Васкес просто любит Конрада и не мог отказать себе в удовольствии ввести его в роман.

Получилось круто, хотя требует подготовленного читателя. Постмодернизм вообще штука непростая, тут уж просто нужно принимать как есть. Одолеете - будете знать в конце истории о колониях вообще и Колумбии в частности, больше, чем знали в начале. И поставите себе еще одну галочку в графе "интеллектуальная литература"

После «Нетленного праха» я все ждала момента, когда у меня появится возможность прочитать что-то еще, вышедшее из-под столь витиеватого авторского пера. И вот этот момент настал, и в «Тайную историю…» я погружалась, имея миллион ожиданий и предвкушений – к сюжету, к стилю, к языку, к автору, к колумбийской истории. Однако, в процессе чтения все это выродилось у меня в «мильён терзаний» и в конечном счете даже разочаровало. Но обо всем по порядку.

Конечно, это была великолепно спутанная и полная драматизма история строительства Панамского канала и отделения Панамы от Колумбии, поданная через призму двойникования (доппельгангерства?) главного героя Хосе Альтамирано с писателем Джозефом Конрадом. В искусно построенное здание романа, состоящее из кирпичиков реальных фактов и художественного вымысла, как яркие цветные нити, вплетаются политика, любовь, ложь, война, экзистенциальные данности, судьбы людей, поэтому при желании перечитывать книгу ее содержание, наверное, всякий раз можно увидеть по-разному – в зависимости от того, что окажется в фокусе: то одна линия, то другая, «а то попеременно». Все в ней стилизовано под романистический дискурс конца XIX – начала XX вв., где главный герой излагает свою версию «Ностромо» Дж. Конрада, считая себя его прототипом и, фактически, палиндромически переиначивая его содержание.

В книге реально всего очень много, и авторская стилистика заставляет по-своему сверкать каждый эпизод. Но при всем этом ожидаемого сильного впечатления, как «Нетленный прах», она на меня не произвела. Приспособившись к самобытной стилистике автора и проникнувшись его писательским артистизмом, я почему-то надеялась, что он сумеет быть разным, но no puedes ocultar las habilidades dominadas.

Жаль, но эта книга показалась мне чересчур многословной. Избыточно многословной. Чудовищно многословной, доходящей местами почти до пресловутого бла-бла-бла во имя бла-бла-бла. Любая мысль утопала в словах, а слова – в многочисленных ассоциациях, уводящих в совершенно произвольную сторону. Это не было совсем уж неинтересно, но мешало уловить, а потом следовать за основным содержанием написанного и, главное – пробиваться к идеям автора, ради которых весь этот мелкий дребезг затеян. Нельзя сказать, что мне в принципе не нравится такая стилистика повествования, как раз наоборот – нравится, но что хорошо для устного дискурса и однажды, не всегда хорошо для линейного письма и многократно. Можно, конечно, считать это игрой с читателем, но в игре, где интересно только автору, читателю трудно долго продержаться. Не продержалась и я – мне стало скучно задолго до того, как я дошла до середины книги. Чем-то мне это напомнило некоторые книги А. Переса-Реверте, которые я дочитала с трудом лишь из уважения к нему как способному писать и другие книги.

А еще, к сожалению, меня не очень увлек сам предмет повествования. Честно пытаясь проникнуться панамской историей и антиджозефконрадовским пафосом, я ни в чем не находила для себя чего-то такого, за что мне хотелось бы зацепиться и начать думать собственные мысли, отталкиваясь от авторских интерпретаций и навигаций.

Стараясь дочитать и все-таки додумать задуманное автором, я пыталась выстроить внутреннюю символико-метафорическую канву повествования и проникнуться интересом самого автора к ней, но то ли мне не хватало знаний исторического материала, то ли меня охлаждали некие внутренние интонации текста, но ничего у меня так и не получилось – увлечься книгой я не смогла. Отдельные метафоры мне очень даже нравились, но все вместе не сложилось в чистую и ясную эмоцию читательского удовольствия. К тому же мне мешала подспудная (или подавленная?) сексуальность, сквозящая в отдельных фрагментах текста (или это просто чудилось мне?).

Конечно, эти минусы не затмили плюсы этого восхитительно постмодернистского и деконструктивистского текста (думаю, что Ж. Деррида и Ю. Кристевой было бы любопытно его полистать и поанализировать), но как-то повлияли на мой восторг, точнее, на невосторг. Наверное, в качестве опыта третейского судьи мне стоит прочитать третью книгу «Шум/Звук падающих вещей», чтобы окончательно понять, войду ли я в лагерь поклонников Х.Г. Васкеса или нет.

Не успела я перечитать Маркеса после предыдущих книг Васкеса, как пора в список добавлять "Ностромо" Конрада (да и "Сердце тьмы" тогда уж заодно - а то идиотская ситуация, когда о книге я читала много и у многих, а саму книгу так и нет). Вообще любопытно, первые две прочитанные книги были похожи - местом, временем, действующими лицами, настроением. А вот эта - она другая. И время другое (все происходит сильно раньше), и место другое, и стилистически иначе, и настроение. Опять же, другие литературные отсылки. Но Васкес остается узнаваемым и хорош под любым соусом. События переместились глубже в историю и севернее, к самой границе материка - Панамский перешеек и, собственно, Панама. Голос рассказчика переместился ко внебрачному сыну идеалиста-фаната железной дороги. Конрад же со своей выдуманной страной здесь необходимый ингредиент, но балам правят, как всегда у Васкеса, неизменные история и политика, от которых не спрятаться ни за лозунгом про "вне политики", ни за стенами, ни за границами. Поймала себя на мысли, что, пожалуй, изучать историю по художественным книжкам не такая плохая идея. Если учебники все равно можно переписать, почему бы тогда просто не почитать авторов, умеющих рассказать ее гораздо увлекательней?