Мы порой переживаем ужасные события, и если мы не можем их обойти или забыть, нам приходится принять свои воспоминания. Чем быстрее ты преодолеешь это, чем скорее скажешь: «Да, это случилось, и я ничего не могу с этим поделать», тем раньше начнешь жить своей собственной жизнью...

Когда мы понимаем, что у нас нет выбора, то как - то справляемся, даже с самыми тяжелыми испытаниями.

Если не смеяться, то можно и с катушек съехать, правда?

...может быть, любовь была похожа на коробку с конфетами разных сортов, из которой человеку позволялось брать больше, чем один раз? Какие-то конфеты жгли и жалили язык, какие-то пахли духами. В некоторых начинка была горькой, в некоторых — смешанный с медом яд. Что-то быстро проглатывалось, а что-то застревало в горле. И среди обычных мятных и сливочных карамелек попадались по-настоящему редкие, некоторые были смертельно опасны, а некоторые дарили тихое спокойствие и радость.

Он писал свои статьи, жил в трейлере, взятом напрокат, смотрел телевизор. Иногда мечтал о любви. А что? Это свободная страна. Когда Эд Панч увольнял его, устраивал пир с вишневым мороженым и консервированными равиоли.

<...> — Куда подевались те, прежние репортеры? – бормотал он. – Готовые вмиг сорваться с места, язвительные, эти вечно пьяные сукины дети, ночные ястребы, которые на самом деле умели писать.

Раз проку нет, его не жди, а лучше чай попить иди!

<...> Спустя полгода интенсивного обучения Куойл так и не усвоил, что такое новость, и не приобрел способности подмечать детали. Кроме двенадцати-пятнадцати привычных глаголов, остальных он боялся. И сохранял пагубную склонность к неправильному употреблению деепричастных оборотов.

Его самое раннее осознание себя – ощущение отчужденности: там, на переднем плане, была его семья; здесь, на границе видимости, он сам. До четырнадцати лет он лелеял мысль, что попал в чужую семью, что где-то живут его настоящие родственники, везущие на своем горбу подкидыша и мечтающие когда-нибудь найти его, Куойла.

... мы часто злимся на то, чего боимся.

Наверное, правду говорят, что страдание не любит одиночества. Даже умирать легче, когда вокруг тебя умирают другие.

- Когда человек стареет, то чувствует, что места, где начиналась его жизнь, тянут к себе все сильнее и сильнее.

Никто в здравом уме не будет возвращаться к старой, тяжелой жизни. Люди тогда были добрыми только потому, что не могли позволить себе роскошь иметь врагов. Тогда было одно правило: пан или пропал. В такой ситуации люди становятся просто душками.

"Есть в рыбалке что-то, что невозможно описать. Это как будто каждый день открываешь новый подарок, вытаскивая из воды сеть. Никогда не знаешь, что в ней будет. То ли разбогатеешь, то ли станешь нищим. То ли хороший улов, то ли мелочь."

У тебя появился шанс начать все сначала. В новом месте, с новыми людьми и новыми перспективами. С чистой страницы. Понимаешь, когда ты начинаешь жизнь сначала, то можешь стать кем угодно.

"Между ними что-то происходило. Но что? Это не любовь, потому что она не калечила. Это не любовь, потому что пришла во второй раз..."

Арчи был известным мастером разделять все события на женские и мужские дела. Пустой буфет и полная тарелка были мужским делом, а полный буфет и пустая тарелка - женским.

Сомневаюсь я, что мужчина может вырастить двух девочек в одиночку. В этом деле не обойтись без ругани и нервных срывов.

Я помню человека, который жил в лодке, выброшенной на берег, — сказала тетушка. — Старик Дэнни, как там была его фамилия? Ее вынесло дос­таточно далеко на сушу, и волны до нее не доходили. Он ее приподнял, починил. Вставил маленькую трубу, проложил тропинку с каменным бордюром. Он жил там много лет, пока однажды, когда он сидел перед лодкой и штопал сеть, на него не упал прогнивший остов и не задавил насмерть.

Поцелуи той ночью были воистину ньюфаундлендскими - они пахли пирогом с тюленьими плавниками