Нет нужды говорить, что путешествие, предпринятое Колумбом в 1492 году, изменило мир. Известие о новых землях, изобилующих сокровищами, которые можно было выторговать или присвоить, и кишащих людьми, которых можно было покорять, крестить или убивать, открыло новую страницу всемирной истории. После Колумба будущее ждало Европу на Западе, а не на Востоке. И постепенно вся энергия, воодушевление и пугающая безжалостная религиозность, которая вдохновляла предыдущие поколения на полные опасностей путешествия в Святую землю, обратились в другую сторону, когда христианские искатели приключений сделали сальто в воздухе, чтобы двинуться в противоположном направлении. Времени на это ушло немало, но христианские державы западного мира наконец отыскали себе новый Иерусалим.

Хотя Колумб и не скрывал, что главной целью его амбициозной миссии было обогащение, он ясно высказал и религиозную мотивацию путешествия, которая перекликалась с идеологией движения крестоносцев. Даже в лести, которую он изливал на своих монарших спонсоров, звучат отголоски четырех веков религиозного фанатизма: «Ваши Величества, яко православные христиане, благоверные государи и распространители Св. Веры Христианской, и враги секты Мугаммеда и всех идолослужений и ересей…» В субботу 12 мая 1492 года, через пять месяцев после падения Альгамбры, Колумб покинул Гранаду и взял курс на Канарские острова, откуда 3 октября вышел в Атлантический океан.

Тот факт, что в этом так называемом крестовом походе Гонт сражался с христианами — людьми, верными его сопернику, кастильскому претенденту на корону Хуану Трастамара, — а не с испанскими мусульманами, которые к тому моменту правили на юге Испании единственным эмиратом — Гранадой, ничего не значил. В конце XIV века папство пребывало в расколе, и между 1378 и 1417 годами существовало сразу два (а в какой-то момент даже три) соперничающих папы: один в Риме, другой в Авиньоне. Это означало, что война, которую вел Гонт, запросто могла получить статус крестового похода, поскольку он был сторонником папы римского Урбана VI, а Хуан Трастамара поддерживал авиньонского антипапу Климента VII. Урбан с той же готовностью, что и все его предшественники, использовал крестовый поход в качестве орудия достижения целей церкви. В общем, Гонт отправился в крестовый поход за короной, и хоть короны он не добыл, зато в 1388 году закончил дело миром, отдав свою дочь Екатерину замуж за сына Хуана Трастамары, и испанцы отвалили ему за это столько золота, что для перевозки его в Англию потребовалось сорок семь мулов.

Летом 1192 года путешествие Ричарда на Восток подошло к концу. Он не был в своем королевстве больше двух лет, а новости из Европы заставляли заподозрить, что бестолковый младший брат Ричарда, Иоанн, сговаривается против него с Филиппом Французским. Пришло время возвращаться домой. Одержав последнюю победу над Саладином в битве, состоявшейся 8 августа на взморье у Яффы, Ричард заключил с ним перемирие, по условиям которого прибрежные города между Яффой и Акрой возвращались франкам, а христианские паломники могли беспрепятственно посещать Святой город и молиться там. Новой столицей королевства крестоносцев стала Акра. Таким образом, экономическая реальность перевесила религиозный идеализм: решение, принятое, дабы королевство крестоносцев смогло выжить на враждебной территории, до неузнаваемости изменило его.

Падение Иерусалима потрясло христианский мир. Даже в Византии, где франкам не особенно симпатизировали, известие об этом встретили с ужасом. «Кто бы не оплакивал из глубин своего сердца и души такое бедствие? — вопрошал кипрский отшельник святой Неофит Затворник. — Святая паства той Святой земли была изгнана и святая святых брошена псам». Говорили, что папа Урбан III упал замертво, узнав о судьбе города6. Сообщать ужасную весть государям и народам Запада пришлось недолго протянувшему преемнику Урбана Григорию VIII. 29 октября Григорий опубликовал буллу Audita tremendi, которая призывала всех мужчин исполнить свой долг воинов Христа и встать на защиту Утремера.

Пока Фридрих собирал свое императорское войско, Генрих II — тот самый, что отказался отречься от английской короны и возглавить Иерусалимское королевство, — поддался, наконец, общественному давлению и принял крест. Клятвы крестоносца он принес в январе 1188 года, заключив мир с молодым французским королем Филиппом II Августом, который в 1180 году наследовал своему отцу Людовику VII. Два короля, находившиеся в состоянии перманентной войны, договорились оставить распри, обложить своих подданных подоходным налогом в десять процентов — так называемой десятиной Саладина — и направить эти деньги на нужды освободительной войны на Востоке.

В это время в Иерусалиме женщины-христианки остригали детям волосы, а босые монахи устраивали покаянные крестные ходы, умоляя Господа о спасении. Никакого толку от этого не было, писал один латинский хронист, ибо «зловоние прелюбодеяния, безобразной невоздержанности и противоестественного греха не позволило их молитвам достичь Господа». Осада длилась восемь дней, когда Балиан Ибелин наконец понял, что ситуацию не спасти, и попросил Саладина о перемирии, по условиям которого христианам отводилось немногим более месяца на то, чтобы выкупить себя из плена и покинуть город. В пятницу 2 октября — в годовщину «ночного путешествия» Пророка в Иерусалим в 621 году — Саладину вручили ключи от города, а беженцы потянулись прочь.

Саладин воспользовался разногласиями среди франкских командиров и горячностью короля Ги, которой он отреагировал на упреки в том, что в прошлом вел себя недостаточно решительно, когда надо было ответить на угрозу со стороны Айюбидов. В пятницу 3 июля Саладин заманил армию крестоносцев в погоню за его войском из Сефории в пустыню, к засушливым вершинам Хаттина. Как только крестоносцы тронулись с места, султан послал войско наперерез их арьергарду и отрезал их от воды. Армия Ги провела на изнуряющей жаре день и ночь, сходя с ума от жажды. Затем, чтобы удвоить их муки, люди Саладина подожгли высохшую траву и заросли кустарника, и воздух наполнился удушающим и ослепляющим дымом, который должен был не только досадить неверным, но и дать им попробовать на вкус ад, который их ожидал. Ибн Шаддад так описывал ловушку, в которую попала армия крестоносцев: «Франки поняли, что им суждено потерпеть поражение, и шли в бой, как на верную смерть: их ждали катастрофа и погибель, и они были убеждены, что на следующий день они войдут в число посетителей гробниц».

Значительную часть своего состояния Гонт унаследовал: он был дядей короля Ричарда II и герцогом Ланкастера, и английские земельные владения Гонта уступали по размеру разве что владениям самого короля. Но еще больше он взял в ходе военной кампании, которая — технически — считалась крестовым походом. В 1380-х годах Гонт провел четыре года, сражаясь на Пиренейском полуострове за корону Кастилии, на которую он претендовал по праву жены Констанции, старшей дочери и наследницы кастильского короля Педро Жестокого. Доходом от этого крестового похода он и оплатил путешествие сына.

После смерти Мануила Комнина в 1180 году и восшествия на престол его четырнадцатилетнего сына Алексея II Византия вступила в период политической нестабильности: переворот следовал за переворотом, а вражеские армии рвались в страну и с Балкан, и из Малой Азии. Воспользовавшись хаосом, Исаак захватил Кипр и принялся править как деспот, тираня и мучая свой народ почем зря. Даже византийские летописцы осуждали его за жестокость и беспринципность. Они называли Исаака «необузданным мерзавцем» и «богомерзким отвратительным развратником», ежечасно совершавшим «незаконные убийства».

Чуть ли не первое, что сделал Иннокентий, взойдя на престол, — удостоверился, что они продолжатся. В первый же год папства он подтвердил, что любой, кто предпримет паломничество с целью защитить новообращенных ливонских христиан, может считать себя крестоносцем и претендовать на все традиционные духовные награды. В 1204 году он снова засвидетельствовал это свое обещание и еще раз повторил его в 1215 году, уговаривая христиан Балтики пойти «против варваров и сражаться за новые насаждения христианской веры». В 1209 году папа писал королю Дании Вальдемару II, убеждая того «свергнуть вместе с идолами мерзость языческую».

Символом тающего интереса к проблемам Востока стал тот факт, что Ираклию, съездившему в Европу в 1184–1185 годах, повсюду дали от ворот поворот, несмотря на то, что в надежде уговорить какого-нибудь правителя по примеру Фулька Анжуйского прибыть в Иерусалим в качестве избранного преемника Балдуина IV он привез с собой ключи от Гроба Господня, города Иерусалима и Башни Давида. 29 января патриарх положил ключи к ногам Генриха II Плантагенета, короля Англии, герцога Нормандии, графа Анжуйского, внука короля Фулька, племянника Балдуина III и Амори и мужа (хоть и отлученного от тела) королевы-крестоносца Алиеноры Аквитанской. Генрих согласился рассмотреть предложение Ираклия надеть корону, которую некогда носил его дед, но, посоветовавшись со своими баронами и епископами, решил, что в собственном королевстве проку от него будет больше, чем в дальних странах на «защите народа Востока». Он пообещал выделить Иерусалиму деньги и солдат, но не более того. Ираклий вынужден был удалиться, ворча, что Иерусалим предпочел бы водительство короля его деньгам.

Причины радоваться у него действительно были. Балдуин — сын Амори от первой жены Агнес де Куртене — был юношей умным, энергичным и «приятного нрава», а походкой и манерой разговора до боли напоминал отца. И только одно серьезно отличало его от родителя: когда юный король подрос, выяснилось, что он страдает от неизлечимой и чудовищно обезображивающей проказы — такой серьезной, что Гийом Тирский ошибочно принял ее за слоновую болезнь. Юный возраст Балдуина, его заболевание и недостойное поведение окружавших его взрослых, потерявших всякие приличия в погоне за властью, в конце концов поставят королевство крестоносцев на колени.

Итак, в 1174 году Саладин стоял перед выбором. И империя Зангидов, и королевство латинян на Ближнем Востоке внезапно ослабели, а в Египте он чувствовал себя все увереннее. Если он хотел стать новым праведным защитником ислама, ему нужно было выбирать: атаковать ли непосредственно неверных, окопавшихся в Палестине, или же сфокусировать свою энергию на цели, которая не далась Нур ад-Дину, и объединить Сирию и Египет под своей единоличной властью. Саладин выбрал второе. В следующие десять лет он сосредоточит свои усилия не на завоевании государств крестоносцев, а на утверждении своей власти в эмиратах у их границ: в Дамаске, Алеппо, Джазире (верхняя Месопотамия) и Мосуле. Однако военными действиями против христиан он тоже не пренебрегал: летом 1174 года Саладин одержал громкую победу в дельте Нила над флотом нового короля Сицилии Вильгельма II, напавшего на Александрию, а в 1177 году, напротив, потерпел серьезное поражение, вторгшись в Иерусалимское королевство и столкнувшись с небольшим, но организованным и решительным отрядом крестоносцев, среди которых было немало тамплиеров.