Цитаты из книги Nightbitch

Ее проблема заключалась в том, что она слишком много думала – в так называемом токсичном мышлении, – поэтому она попыталась остановить свои мысли, но физическое ощущение никуда не делось. Виновата ли она в том, что муж зарабатывал больше? Было ли разумнее, чтобы она оставила работу, а не он? Виновата ли она, что он постоянно в отъезде, и бо́льшую часть недели она, по сути, мать-одиночка? Виновата ли она, что ей скучно, очень скучно играть в паровозики? Что она тоскует по малейшей умственной нагрузке, по возвращению к книгам, к давно заброшенным полуготовым проектам, к дням, полным одиночества и тишины? Виновата ли она, что, несмотря на эту тоску, она все же не может выдать ни одной оригинальной мысли или идеи? Она больше уже ничем не интересовалась. Политика, искусство, философия, фильмы – все казалось ей скучным. Она наслаждалась сплетнями и реалити-шоу. Виновата ли она, что ненавидела себя за свой интерес к реалити-шоу? Виновата ли она, что купилась на принятый в обществе миф, будто молодой женщине достаточно получить блестящее образование, чтобы освободиться от ограничений, которые исторически накладывает материнство. Будто сделав карьеру, она сможет легко вернуться к работе после рождения ребенка и избежать тягот предыдущих поколений, неизбежных, даже если его появление не означало ухода с работы, к которой она впоследствии может вернуться.

Она лежала так долго, как только могла лежать без движений, без звуков. Детские крики раздували в ее груди пламя гнева. Одинокое, раскаленное добела пламя в центре ее собственной тьмы, пламя, из которого она рождала нечто новое, как умеют все женщины. Каждая девочка зажигает в себе огонь. Поддерживает его, ухаживает за ним. Защищает любой ценой. Не позволяет пламени разгораться слишком ярко, потому что для девушки это неприлично. Никому о нем не рассказывает, но помогает ему гореть. Смотрит в глаза другим девушкам, видит, как там мерцают их костры, заговорщически кивает, но никогда не говорит вслух о почти невыносимой жаре, грозящей перерасти в пожар.

Да ведь ей нужно было только спросить! Все оказалось так просто. И это еще больше ее рассердило. Если заставить мужа что-то сделать было так легко, то почему он не делал этого с самого начала? Он должен был предложить. Более того, почему она не требовала большего? Почему она не претендовала на власть и авторитет, по праву принадлежавшие ей? Где она научилась прятать в себе, в глубине живота, все свои чувства, всю свою печаль, гнев и досаду, заливать белым вином, продолжать в меру своих способностей и притворяться довольной, когда все это время она могла говорить: «Пошло оно к черту!» и: «Не мог бы ты?», и: «Мне нужно…».

В конце концов, новое время, расширение прав и возможностей, феминизм и все такое, и она не воспользовалась ничем из этого, потому что, как она думала, у нее не было работы. Или, скорее, у нее не было работы, приносившей доход. По факту ее работа, ее материнский труд, наоборот, приносила расходы. Поскольку ее муж оплачивал ее жизнь, оплачивал ее право каждый день оставаться дома, полностью посвятить себя материнству и больше ничему, она чувствовала, с тех пор как оставила галерею, что больше ничего уже не вправе требовать. Он работал всю неделю, и она считала, что это слишком много, чтобы просить в выходные хотя бы шевельнуть пальцем, – потому что она автоматически обесценила свою работу с самого начала. Теперь она увидела, что виновата культура, говорившая ей: ну вот, теперь ты мама, вот и делай свое дело, честно говоря, совсем несложное; для любой другой работы ты, пожалуй, слишком глупа и неинтересна, занимайся уж хотя бы этой.