The Tartar Steppe

Горечь первого расставания со старым домом, где его появление на свет связывалось с самыми добрыми надеждами, обычные страхи, порождаемые любыми переменами в жизни, волнение от прощания с матерью переполняли его душу, но сильнее всего была странная, неотвязная мысль, смутное предчувствие каких-то роковых событий, словно он уходил туда, откуда не возвращаются.

— Вся моя жизнь теперь изменится, — сказал Дрого. — Пожалуй, я тоже уехал бы отсюда. Прямо хоть в отставку подавай.
— Ты еще молод! — сказал Ортиц. — Подавать в отставку глупо, еще можно успеть…
— Успеть? Что?
— Повоевать. Вот увидишь, не пройдет и двух лет…

Пятнадцать лет для гор — сущий пустяк, и даже на бастионах крепости они не оставили сколько-нибудь заметного следа. Но для людей путь этот был долог, хотя самим им и кажется, что годы пролетели как-то незаметно. Люди в крепости почти все те же; все тот же распорядок, те же смены караула, те же разговоры ведут по вечерам офицеры.

— Я научился довольствоваться малым, — говорил майор, как будто читая мысли Джованни. — С каждым годом мне нужно от жизни все меньше и меньше. Если ничего не изменится, домой вернусь в чине полковника.
— А потом? — спрашивал Дрого.
— А потом — все, — отвечал Ортиц, спокойно улыбаясь. — Потом снова буду ждать… С сознанием выполненного долга, — заключал он шутливо.

Достаточно было одного выстрела, простого винтовочного выстрела, чтобы вся крепость встрепенулась. Годами здесь царила тишина: все вечно прислушивались к северу, чтобы вовремя уловить голос надвигающейся войны, — слишком долго она длилась, эта тишина. Теперь вот раздался винтовочный выстрел — точно отмеренное количество пороха и свинцовая пуля, — но люди переглянулись так, словно только и ждали этого сигнала.

А вот жизнь Дрого вроде бы остановилась. Казалось, события одного и того же дня повторялись сотни раз, без малейшего изменения. Река времени текла над крепостью, медленно разрушала ее стены, уносила вниз пыль и обломки камней, стачивала ступеньки и цепи, но Дрого не задевала: ей пока еще не удалось втянуть его в свой водоворот.
И эта ночь прошла бы, как все прочие, если бы Дрого не приснился сон. Он снова ребенок, который сидит ночью на подоконнике.

— Чего?
— Жаль, что воротник низкий, военные таких не носят…
— Сейчас носят именно такие, — высокомерно заметил Дрого.
— По моде низкий воротник, может, и хорошо, — возразил портной, — но нам, военным, мода не указ. Наша мода — устав, а устав гласит: «Воротник шинели должен прилегать к шее, иметь округлую форму и высотой быть семи сантиметров». Если я сижу в этой дыре, вы, господин лейтенант, вероятно, думаете, что имеете дело с каким-нибудь захудалым портняжкой.

Он услышит, как пульсирует время, скупо отмеривая дни его жизни...

– Как тепло, – сказал Дрого, – а ведь еще только апрель. Вот увидишь, скоро снова польют дожди.
Так он и сказал, а Мария растерянно улыбнулась и ответила бесцветным голосом:
– Да, действительно очень жарко.

И оба поняли, что все кончено. Теперь они снова далеки друг от друга, и между ними – пустота, тщетно они тянули друг к другу руки:

Эта пропасть с каждой минутой увеличивалась.

Ты ушел, не окончив фразу. Может, это была глупая, банальная мысль, может, выражение несбыточной надежды. А может, и этого не было.

"И вчерашний, и позавчерашний день были одинаковыми, он не мог бы отличить один от другого; то, что было три дня или двадцать дней назад, казалось ему в равной мере далёким."

Все мы так или иначе на что-то упорно надеемся.

Он гулял до поздней ночи с твердым намерением хорошенько поразвлечься. И каждый раз выходил из дому с одной и той же смутной юношеской надеждой встретить свою любовь, но неизменно возвращался разочарованным. Он возненавидел улицу, по которой возвращался к дому, такую скучную, безлюдную, заставлявшую еще острее чувствовать свое одиночество.

...и недели, и месяцы – ничто, когда они отделяют тебя от смерти.

Время промчалось до того быстро, что его душа не успела состариться. И хотя смутная тревога о безвозвратно ушедшем времени с каждым днем заявляет о себе все сильнее, Дрого упорно не расстается с иллюзией, что самое главное у него еще впереди. Джованни терпеливо ждет своего часа, который все не наступает, он не думает о том, что будущее страшно укоротилось, что оно уже не такое, как прежде, когда казалось чуть ли не бесконечным – этаким неисчерпаемым богатством, которое можно тратить без оглядки.

Даже женщины, эти милые и непонятные существа, ждут его – он был в этом уверен – как счастливая данность, уготованная ему нормальным ходом жизни.

"И действительно, казалось, это было только вчера, но ведь время всё равно шло в своём неощутимом темпе, одинаковом для всех - ничуть не более медленном для счастливых и не более быстрым для несчастных."