Всё вдруг он увидел, и понял, и принял единым махом, как опрокидывает стакан спирта заиндевелый лесоруб. Вся жизнь раскатилась перед ним, как раскатывают красную дорожку: прямую единственную дорогу без вариантов, да и к чему они, эти варианты, я вас умоляю, когда и так всё понятно?
«А чё тянуть-то, ё-моё!» – подумал он. И чтобы не спугнуть ясной своей отваги, таким же ясным голосом ей ответил:
– Конечно, хорошо! Давай всегда будем вместе, а что! Прямо с сегодня…
…и она заплакала от счастья…

Жизнь вообще пронзительная штука, и можно пережить всякое-страшное, можно сосредоточиться, взять себя в руки, сцепить зубы и преодолеть ради семьи непреодолимое, полагая себя сильным человеком... А потом заплакать на тех самых заводных курочках, которые клюют по зёрнышку жизнь...

Гуревич давно не удивлялся тому, что люди, попав в его общество, горячо, торопливо и даже страстно вываливают на него самые сокровенные события своих жизней, самые постыдные деяния и тайные порывы. Мама говорила, что его «безудержная идиотская эмпатия» источает неуловимый запах, вроде ладана, и потому страждущие – как в храме – при виде него рвутся к исповеди.

Мамины шутки всегда целили в яблочко, но разили не стрелами, а тяжёлыми томагавками.

Безумству храбрых поём мы славу, но избавьте нас от их назойливого присутствия.

– Как там моя «дистония»?

– Хорошо! – ухмыляется доктор. – Два часа назад родила пацана.

... тут тебе не Америка: судебные иски докторам выкатывать. Что с нас, лепил советских, возьмёшь, кроме штопаного презерватива?

Так вот, школа жизни. Знания в него вдалбливали в Педиатрическом, а понимание жизни и всё, что наощупь вокруг профессии, он получил от доктора Гольца.

...однажды вечером мама принесла и выложила перед сыном конверт с красивой открыткой-приглашением. «Это, конечно, полная чушь, для грудничков, – сказала мама, – но постарайся не потерять: там открытку обменивают на подарок»

Во дворе он вытащил из портфеля дневник и, даже не заглядывая внутрь, забросил его за трансформаторную будку. Наверное, стоило прочитать: Нина Анатольевна так долго строчила, багровея щеками. Гуревич, сгорбившись у стола, искоса поглядывал, как своим убористым почерком она заполняет понедельник, и вторник, и среду… сверху донизу. Непрочитанная поэма, баллада, эпос… – называйте, как хотите – отправилась за трансформаторную будку к полному собранию сочинений Нины Анатольевны.

Он будто проваливался в щели, которые все прочие люди переступали, перескакивали или просто обходили. Недаром он так любил старые фильмы с бродяжкой Чарли, где тот перелетал из одной передряги в другую, где его перемалывали шестеренки чудовищных механизмов и лупцевали все, случайно подвернувшиеся бугаи.

"Шо той жызни"

Он вообще часто кричал по ночам, мучительно пытаясь пробудиться не столько от очередного кошмара, сколько вообще – от всей этой немыслимой жизни.
Жена Гуревича Катя любила повторять, что, окажись она после смерти в аду, это её бы ничуть не смутило и не испугало. Ибо она уверена: так страшно, как кричит во сне её муж, не кричит ни один адский грешник. «Но я-то в рай попаду, – добавляла она при этом, – должны же меня как-то премировать за этот пожизненный подвиг…»

"Словом, детство Сеня провёл между женской консультацией и психбольницей, строга́я щепки для вагинальных палочек или разглядывая психов.
Это отразилось на его дальнейшей судьбе: Сеня всю жизнь любил и оберегал женщин, но работал с сумасшедшими."

Проблема в том, что внезапно возникшую неприязнь трудно вернуть в исходную ситуацию.  Неприязнь сама себе ищет подпитку, радуется, когда находит,  и как на дрожжах растёт с каждым новым толчком, с каждым пустяковым жестом или словом. Трудно её задавить, необъяснимую неприязнь,  практически невозможно.