Mrs. Dalloway

Снова встреча, сулящая муку!

Тебе даётся маленькое, острое, колкое зёрнышко - свидание; частенько саднящее; и потом, далеко, в самых неподходящих местах, это зёрнышко вдруг и взойдёт, обдаст ароматом и тронет, раскроется зрению, осязанию, вкусу, и чувству, и мысли - пролежав много лет неведомо где.

Всеобъемлющая любовь - смысл мира.

Она чувствовала, что вот-вот разорвётся на части.

Но если вдуматься глубже, если отвлечься от того, кто там что говорит (до чего же отрывочно, поверхностно они судят), сама-то она что вкладывает в своё понятие "жизнь"? О, всё ужасно сложно.

Но только - только непонятно, отчего ей вдруг стало так грустно?

Итак, прощения нет; с ним абсолютно ничего серьёзного, только грех, за который человеческая природа его осудила на смерть: он ничего не чувствует.

Самому бы не спятить...

На них маски, маски лгут.

Потому что на самом-то деле<...>люди заботятся лишь о наслаждении минутой, а на большее нет у них ни души, ни веры, ни доброты.

Он просыпался ни свет ни заря. Кровать проваливалась куда-то; сам он проваливался.

Им хотелось бывать вместе, изливаться друг другу, спорить и ссориться.

Во всяком случае, ожесточённости нет в ней; нет совершенно той нравственной добродетели, которая в хороших женщинах так нестерпима.

Жизнь шла своим чередом.

Впрочем, всё проходит.

Он будто врезался с усилием во что-то физически твёрдое; она не поддавалась. Она была как железо, кремень, она совершенно застыла. И когда она сказала: "Не к чему, не к чему. Это конец", - после того, как он говорил, ему казалось, часами, в слезах, - она будто ударила его по лицу. Она повернулась, она бросила его, она ушла.

Как застревают в памяти зрительные впечатления!

Не одну ночь он провёл без сна.

Никогда, никогда он не страдал так чудовищно!

Чудовищный вечер! Он всё больше мрачнел, и не только из-за этого, а вообще. И он никак не мог поймать её, переговорить, объясниться. Везде толклись люди, и она вела себя как ни в чём не бывало. В том-то и ужас - её эта холодность, каменность, и так глубоко в ней сидит, сегодня утром он снова почувствовал. Непроницаемость. Но, видит Бог, он её любил.