Little Dorrit. Poverty

Артур ... погрузился в мечты. Ибо так уж сложилась вся жизнь этого человека — слишком мало было в ней такого, что могло бы дать пищу для размышлений, слишком много такого, о чем думать не хотелось и не стоило; и в конце концов он привык искать прибежища в грезах.

— Как можем мы знать, — возразил его компаньон, — что мир простоит еще сто лет? А между тем мы считаем это в высшей степени вероятным.

На нем было дорожное платье с таким количеством карманов и приспособлений, что при взгляде на него являлась мысль — не слишком ли тесен наш мир для путешественника, обладающего столь совершенной экипировкой.

Как всякий человек с большим жизненным опытом, хотя бы и не выставляемым на вид, Врач не мог не внушать интереса к себе.

Разве можно говорить о вечности, обращаясь к бедной калеке? Всех нас косит время, точно траву на лугу;

По своему опыту сторожа долговой тюрьмы он слишком хорошо знал, до чего трудно «закрепить» деньги в чьих-нибудь руках и до чего легко они из рук уплывают.

А меж тем цветы, бледные и призрачные в лунном свете, плыли все дальше, уносимые течением. Так и в жизни многое, чем некогда полна была душа и сердце, уплывает от нас, чтобы затеряться в океане вечности.

Как только выяснялось, что нужно что-то сделать, Министерство Волокиты раньше всех других государственных учреждении изыскивало способ не делать того, что нужно.

Какой-нибудь неудачник, обремененный горестями, долго мыкается по различным государственным учреждениям - в одном его запугивают, в другом обманывают, в третьем водят за нос, но вот, наконец, благополучно выбравшись, он попадает в Министерство Волокиты, и больше ему уже никогда не увидеть света божьего.

Через весь город, вместо красивой, прохладной реки, катила свои мутные воды сточная канава. Какие же мирские желания могли в день седьмой волновать миллион с лишним человеческих существ, шесть дней гнувших спину среди всех этих аркадских радостей, от сладостного постоянства которых им некуда было спастись с колыбели до гроба? Недревлющее око полиции - вот, разумеется, и все, что им требовалось.

Повсюду люди суетятся, нервничают, мечутся, обеспокоены то одним, то другим. Здесь ничего подобного не бывает. Мы прошли через все испытания судьбы, и нас болльше ничем не поразишь; мы на самом дне, откуда уже нельзя упасть, - и что же мы нашли здесь? Покой, сэр. Вот слово, которым все сказано.

Нечем разогнать тоску и неооткуда набраться бодрости. Только и остается усталому труженнику, что сравнивать унылое однообразие седьмого дня недели с унылым однообразием шести остальных, размышлять о своей горькой жизни и утешаться этим - или огорчаться, что более вероятно.

Останавливать часы деятельного существования на том самом часе, когда мы сами покончили с ним; воображать, что все человечество поражено поражено параличом с той поры, как мы сами перестали двигаться; не иметь другого материала для оценки перемен, происходящих вне нашего кругозора, кроме нашего однообразного и бесцветного прозябания, - слабость многих больных и душевная болезнь почти всех затворников.

Великодушная натура не склонна к сильным антипатиям и поддается им не без долгих колебаний, даже когда в них не учавствует личное чувство; если же она замечает в основе своего недоброжелательства чисто личное раздражение, то чувствует себя несчастной.

Такова жизнь, она не ломает нас, а сгибает.

Мы попали на самое дно, нам некуда больше падать.

" Самые слепые люди -те, что не хотят видеть".

Большинство людей настолько верно самим себе, что упорно держится за старую идею. И если идея не выдержит сравнения с действительностью, и в результате явится разочероване, это отнюдь не будет докозательством непостоянства, - скорее наоборот.