"Она кружевной воротничок надела, она надела новую шляпку, а этот и не заметил; ему и без неё хорошо. Ей без него никогда не может быть хорошо! Никогда! Эгоист. Все мужчины такие."

"Когда любишь - делаешься такой одинокой, думала она."

"Выбирая перчатки - какие взять, до локтя ли, выше ли, лимонные ли, бледно-серые ? - на повороте фразы замерли дамы. Нечто произошло."

"Английские буржуа средней руки, сидевшие в профиль к ней во втором этаже автобусов со свёртками, зонтиками и - да, в эту жару - в мехах, представляли собой, Кларисса считала, смехотворное, невозможное, бог знает какое, просто непостижимое зрелище."

"И, переходя следом за мисс Пим от одного кувшина к другому, выбирая, "Глупости, глупости!" - говорила она себе всё спокойнее, будто яркость, и запах, и красота, и признательность, и доверие мисс Пим несли её, как волна, и смывали чудище-ненависть, смывали всё; и волна несла её самоё, выше, выше, пока - ой! - на улице бахнул пистолетный выстрел!"

"Ей страшно нравилась Бонд-стрит; Бонд-стрит ранним утром в июне; флаги веют; магазины; ни помпы, ни мишуры; один-одинёшенек рулон твида в магазине, где папа пятьдесят лет подряд заказывал костюмы; немного жемчуга; сёмга на льду."

Здоровье – прежде всего; здоровье же есть пропорция; и если человек входит к вам в кабинет и заявляет, что он Христос (распространенная мания) и его посетило откровение (почти всех посещает), и грозится (они вечно грозятся) покончить с собой, вы призовете на помощь чувство пропорции; предпишете отдых в постели; отдых в одиночестве; отдых и тишину; без друзей, без книг, без откровений; шестимесячный отдых; и человек, весивший сорок пять килограммов, выходит из заведения с весом в восемьдесят.

Стоит зазеваться, – записал Септимус на открытке, – и человеческая природа тебя одолеет.

Раз мы обреченное племя, прикованное к тонущему кораблю (ее любимые авторы в детстве были Гексли и Тиндаль, а уж они обожают морские метафоры), раз дело дрянь, надо, по крайней мере, исполнять свою роль – облегчать мучения собратьев-узников (снова Гексли), украшать застенок цветами и надувными подушками; быть как можно пристойней.

Как же, спрашивала она себя, что-то узнаешь про людей, если они опечатаны? Только кружишь над куполом улья, как пчела, приманясь недоступной осязанию и вкусу вязнущей в воздухе сладостью, порыщешь в одиночку над дальними странами и кружишь над ульями с их жужжанием и давкой, над ульями, которые люди и есть.

Все мы, в сущности, царапаем по стене.

Единственное о чём надо говорить, - наши чувства. Все эти умничанья - вздор. Просто что чувствуешь, то и надо говорить.

Оставив нелепую записку, какие пишут все великие люди, а мир читает только тогда, когда уже притчей во языцах сделается история их борьбы и лишений.

Раз мы обречённое племя, прикованное к тонущему кораблю, раз дело дрянь, надо, по крайней мере, исполнять свою роль - облегчать мучения собратьев-узников...

Много раз он музыку слышал. Это просто шарманка была, или кто-то кричал на улице.

Мама считает, что она ужасно незрелая, просто дитя, обожающее кукол и шлепанцы; совершенный младенец; и это прелестно.

Наступает время, когда уже и не скажешь; такое как-то стесняешься выговорить, подумал он, сунул в карман сдачу и отправился, прижимая к груди охапку цветов, в Вестминстер, чтобы с порога сказать (и пусть она что хочет, то про него и думает), с порога сказать, протягивая цветы: "Я тебя люблю". Почему не сказать?
...
Такое, в общем, не говоришь, думал он. Отчасти ленишься; отчасти стесняешься.

Тщательно вычищенный, скрупулезно точный, утонченно беспристрастный...

В этот-то зазор между картиной и холстом и втискивались те бесы, которые то и дело чуть до слез не доводили ее, делая переход от замысла к исполнению не менее жутким, чем для ребенка переход в темноте.