Да, иногда самая дикая мысль, самая с виду невозможная мысль, до того сильно укрепляется в голове, что её принимаешь наконец за что-то осуществимое...

Я сам как потерянный; мне только бы быть при ней, в её ореоле, в её сиянии, навечно, всегда, всю жизнь.

За что и как я вас люблю - не знаю.

за чистосердечие прощается все, даже утраченная способность пониманить

… одни русские могут в себе совмещать, в одно и то же время, столько противоположностей.

И чем больше ненавидит она теперешнего Де-Грие, тем больше тоскует о прежнем, хоть прежний, и существовал только в её воображении...

«…удача может изменить, одна несчастная случайность, и вы потеряете всё…».

- Француз красивее, но он подлее; а англичанин, сверх ого, что честен, ещё в десять раз богаче, - отрезал я.

Вы мне ненавистны тем, что я так много вам позволила, и ещё ненавистнее тем, что так мне нужны.

Если идея соединяется с сильным, страстным желанием, то, пожалуй, иной раз примешь ее наконец за нечто фатальное, необходимое, предназначенное, за нечто такое, что уже не может не быть и не случится.

А насчёт бабушки, что комичнее и грязнее , как посылать телеграмму за телеграммой и спрашивать : умерла ли, умерла ли? А?

На этих двух вечеринках я принужден был играть преглупейшую роль хозяина, встречать и занимать разбогатевших и тупейших купчишек, невозможных по их невежеству и бесстыдству, разных военных поручиков и жалких авторишек и журнальных козявок, которые явились в модных фраках, в палевых перчатках и с самолюбием и чванством в таких размерах, о которых даже у нас в Петербурге немыслимо, — а уж это много значит сказать.

... ведь она, как ребенок, рада, что дорвалась, и, как водится, про играется в пух.

– Если вы человек, себя уважающий, – пустился я далее, – то непременно напроситесь на ругательства и должны выносить чрезвычайные щелчки. В Париже и на Рейне, даже в Швейцарии, за табльдотами так много полячишек и им сочувствующих французиков, что нет возможности вымолвить слова, если вы только русский.

Я даже согласен, что я не только формы, но и достоинств никаких не имею.

Едем назад, в Москву! Я пятнадцать тысяч целковых профершпилила!

Я все-таки был поражен, что она так высказалась, что она удерживает такое право надо мной, что она соглашается на такую власть надо мною и так прямо говорит: "Иди на погибель, а я в стороне останусь". В этих словах было что-то такое циническое и откровенное, что, по-моему, было уж слишком много.

Мне хочется проникнуть в ёё тайны; мне хотелось бы, чтобы она пришла ко мне и сказала: «Ведь я люблю тебя», а если нет, если это безумство немыслимо, то тогда…ну, да чего пожелать? Разве я знаю, чего желаю? Я сам как потерянный; мне только бы быть при ней, в её ореоле, в её сиянии, навечно, всю жизнь. Дальше я ничего не знаю! И разве я могу уйти от неё?