Цитаты из книги Eine Frau

Мне было стыдно за ее грубую речь и манеры, а самое ужасное - я чувствовала, насколько мы похожи. Я вращалась совсем в других кругах и винила ее за то, что она такая, какой я сама больше быть не хотела.

По-нормандски «амбиция» означает «боль от расставания».

Мы снова общались в том особом тоне - смесь раздражения и вечного недовольства, - из-за которого со стороны казалось, что мы в ссоре. Эти интонации в разговоре матери с дочерью я узнаю на любом языке.

Я думала, что, когда вырасту, стану ею.

Но иногда она ЗНАЛА: «Боюсь, что мое состояние необратимо». Или ВСПОМИНАЛА: «Я делала всё, чтобы моя дочь была счастлива, но она не стала от этого ни капли счастливее».

Девушка в отделе регистрации спросила, по какому я вопросу. «Сегодня утром умерла моя мать». — «В больнице или в доме престарелых? Как фамилия?» Она посмотрела свои записи и чуть улыбнулась: ей уже сообщили.

Новые манеры, но вместе с тем — привычка смотреть свысока на девушек с фабрики, вроде моей матери. Ее внешний вид и поведение напоминали им о мире, от которого они изо всех сил отдалялись.

Папе сделали операцию на желудке. Он стал быстро уставать и больше не мог таскать ящики. Мама взяла это на себя и стала работать за двоих. Она не жаловалась, даже казалась довольной. С тех пор как я уехала, они стали меньше ссориться, она привязалась к нему, ласково называла его «папаша», терпимее относилась к его привычкам, например к курению: «Должна же у него быть радость в жизни».

Клиенты по-прежнему говорили, что она красивая женщина. Она продолжала красить волосы и носить высокие каблуки.

...в то время любовью занимались только под покровом стыда.

Я стала презирать социальные условности, религиозные обряды, деньги. Я переписывала стихи Рембо и Превера, наклеивала фото Джеймса Дина на обложки тетрадей, слушала «Плохую репутацию» Брассенса, скучала. Мой подростковый бунт был романтическим, как если бы я росла в буржуазной семье. Я отождествляла себя с непонятыми художниками. Тогда как для моей матери бунт имел одну цель — вырваться из бедности — и один способ реализации — найти работу, зарабатывать деньги и пробиться в люди.

В этих обстоятельствах публикация книги может означать лишь одно: окончательную смерть моей матери.

Книги — единственное, с чем она обращалась бережно; она прикасалась к ним только чистыми руками.

Я забыла о наших ссорах. В институтские годы мамин образ стал для меня чистым и светлым, без криков, без жесткости. Я была уверена в ее любви и осознавала вопиющую несправедливость: она с утра до вечера продавала молоко и картошку, чтобы я могла сидеть в аудитории и слушать про Платона.
Я по ней не скучала, но любила ее навещать. Особенно меня тянуло к ней в периоды любовных драм, о которых я даже не могла ей рассказать.

Она окончательно стала частью этого мира, где в любое время года было одинаково тепло, комфортно и приятно пахло. Времени здесь не существовало, лишь неизменная череда простых действий - есть, ложиться спать и так далее.

Позже мама рассказывала о войне так, словно это был роман, великое приключение её жизни. (Как же она любила «Унесенные ветром»!) Быть может, война стала для неё передышкой в постоянной борьбе за успех. В свете всеобщего несчастья борьба эта потеряла всякий смысл.