Цитаты из книги Йерве из Асседо

Главное – не смиряться. И ничего никогда не забывать. Даже то, без чего невыносимо жить и страшно хочется забыть. Особенно это. Мы ведь состоим из тех, кто нас сильно любил и кого любили мы, даже если они от нас ушли.

Впрочем, в пятнадцать мы порой видим истину намного яснее, чем в сорок. Но чтобы дойти до этого осознания, следует прожить сорок лет. Как минимум.

Наверное, существуют в душе такие зоны, прикасаться к которым до поры до времени нельзя, потому что если коснешься не вовремя, незатянувшаяся рана так заболит, что продолжать дальше смиряться с действительностью станет невозможным. Только как узнать, что рана затянулась, если никогда до нее не дотрагиваться?

Знаешь что, Комильфо... Чем старше ты будешь становиться, тем меньше будешь понимать. Так что привыкай.

Память о том, кто тебя сильно любил, не вычеркнешь… Мы не всегда знаем то, что помним. И не всегда помним то, что знаем. Память о любви к тебе проносится в душе не образом, а зацепкой, скважиной для ключа, способного отворить ее дверь.

Ничто мы не любим так сильно, как то, в чем узнаем себя.

Они задавали столько вопросов, что я не успевала отвечать и была им за это очень благодарна.

…просто всегда следует помнить о том, что мы никогда не знаем, на какую рану в душе другого человека упадут наши слова.

Фантазии в конечном счете всегда бывают интереснее настоящего.

Многие авторитетные психологи назвали бы все это пролонгированным маниакальным состоянием, вызванным в качестве защиты после травмирующего переживания. Но я так не думаю. Я думаю, что со мной происходило пролонгированное чудо. Я больше не доверяла авторитетам.

И до меня дошло, что счастье – это такая штука, которую очень трудно удержать в себе. Счастье мимолетно, и оно из меня выскользнуло. Наверное, улетело к кому-нибудь другому. Или просто я была таким человеком, который не способен длительное время пребывать в состоянии счастья, и все портила. Праздник закончился.

Это мне мама так внушила: книги нельзя бросать посередине. Почему нельзя? Что за чушь? Почему я обязана тратить свое время на воображение другого человека, которое мне не близко и противно? Только потому, что его воображение получило переплет, а переплеты – это святое? Книги – это святое? Кто сказал? Кто это придумал?

Слова – это переплёт для чувств.

До чего странно, что люди придают такое значение национальной принадлежности и что именно эта бессмысленная абстракция разделяет их и раскидывает через границы, несмотря на то, что общего между ними намного больше, чем различного.

В конце концов, каким бы богатым ни было человеческое воображение, оно всегда ограничено самим собой. Без глаз и ушей другого человека, без свидетеля оно задыхается, погибает, схлопывается.

“Еслибы” служит людям на пользу тогда, когда событие можно изменить не в воображении, а в действительности. Эти удивительные частицы речи – слуги двух господ одновременно: высокой надежды и глубокого отчаяния.

Я не знала его прежним, я получила его таким, каким он явился мне, как получаем мы готовыми те семьи, в которые приходим, впервые закричав. Они ведь уже слеплены безжалостным временем задолго до нас. И поэтому похожи на памятники.