Сокрушенная империя

— Мне кажется, что я везде чужая, — признаюсь я спустя несколько минут. — Словно я стою снаружи и смотрю на мир, который не помню, и людей, которые хотят, чтобы я вела себя определенным образом... но, что бы я ни делала, у меня не получается соответствовать их ожиданиям.

Бьянка Ковингтон влетела в мою жизнь, как яростный торнадо, вырвав с корнем и изменив уродливые части моей души, чтобы я мог, наконец, противостоять своим проблемам, не глуша боль в веществах и алкоголе.

...но теперь я понимаю, что секреты — это плохо.
Они разрывают людей на части.

Я ненавижу то, что он прав. Ненавижу то, что чувствую к нему, ведь без этого моя жизнь была бы намного проще.
Но больше всего я ненавижу то, что он может разорвать меня на кусочки и выбросить... Потому что я люблю его так, как не любила никого и никогда. Так, как не смогу больше полюбить. И для того, чтобы понять это, мне даже не нужны все мои воспоминания.

Как сказал кто-то мудрый: если ты играешь в глупые игры, приготовься выигрывать глупые призы.

— Я тебя понимаю. — Он тяжело вздыхает. — Но ожидания других людей — это их проблема, а не твоя. — Наши взгляды встречаются. — Ты не должна соответствовать тому, чего хотят от тебя другие люди, Бьянка. Твоя жизнь — это твой путь.

Точно я знаю только одно: тяжесть в моей груди исчезает, когда он рядом.

То, что мне приходится держаться от неё подальше, убивает меня, но так будет лучше. Потому что она ранила меня и не помнит об этом...
А я ранил её и не могу об этом забыть.

– Я принес поесть, пока мы ждем моего племянника.
Раздражение клубится внутри меня, когда я поворачиваюсь к Оукли.
– Я разрежу тело твоего друга на мелкие кусочки и закопаю их в разных частях света – в таких местах, где его никогда не найдут, – если ты сейчас же не уберешь его и его гребаную еду отсюда к чертовой матери.

– Еще немного, – произносит доктор. – Почти вышел.
– Ты говорил, что он почти вышел, последние двадцать четыре часа и шестнадцать минут, проклятый лжец.

Оукли целует меня в висок.
– Что я могу сделать?
Я зло смотрю на него.
– Даже не знаю. Как насчет того, чтобы изобрести машину времени и засунуть свой чертов член обратно в штаны?

Он – зависимость, от которой я никогда не смогу избавиться.

Некоторые ошибки причиняют слишком много боли, чтобы их можно было когда-либо простить.

Прекрасные души не забирают невинные жизни.

Коул закидывает ноги на мою кровать.
– Мне это нравится все больше и больше.
Джейс берет немного картошки фри.
– Интересно, что еще он сделает.
– Шоу окончено, – ворчу я, выпроваживая их прочь.
– О, да ладно, – скулит Коул. – Веселье только начинается.

Чувствую на себе взгляды Джейса и Коула, пока ставлю еду на стол.
– Вы, ребята, можете идти, – говорю я им.
Протянув руку, Коул берет несколько картофелин фри.
– Нет. Мне до смерти интересно, чем все это закончится.
Джейс берет бургер со стола и садится на кровать.
– С его стороны было очень мило принести перекусить.
Коул кивает.
– Точно.

– Если бы тебе представилась возможность стереть самые ужасные воспоминания из мозга человека, которого ты любишь, ради которого готова на все, и который и так живет в постоянной боли из-за всего, через что пришлось пройти… разве ты бы не воспользовалась ею?

Чей-то всхлип заставляет нас обоих повернуться к Коулу. Выражение лица Джейса искажается от шока.
– Ты что, плачешь?
– Не, чувак, – говорит Коул, расправляя плечи. – У них тут где-то лук лежит.
Мы с Джейсом начинаем покатываться от смеха.
– Сойер, наверное, хранит твои яйца в банке на тумбочке, – шутит Джейс. – Прямо рядом с Библией.
– Блин. Говорю тебе, все дело в луке, – спорит Коул.

– Я потерял одного брата, но нашел нового в тот день, когда встретил тебя.