Флориендейл. Одна из них

" - Это так! Ты должна ею быть! Твоя мама верит в тебя, я верю, но главное, ты сама должна в себя верить, сильнее нас... - она поморщилась от боли, но закончила: - ...всех. Докажи это!
- Я беру стул, я разбиваю окно, я прыгаю, - пробормотала Вероника и в панике завертелась на месте.
Стул, стул... Как выглядит стул? Табуретка, должно быть, табуретка сойдёт... Но Мари сказала "стул"!..."

Мы – то, во что мы верим. Наша реальность – то, что мы сами вокруг себя создаём. Вопрос в том, как ты видишь свою реальность.

…И счастлив тот, кто смог к нему припасть Своими жадными и добрыми губами, И напоил других, и сам напился всласть, И вброд под ним прошёл усталыми ногами… Чтобы понять, что мир не так уж плох, Что, может, счастье бродит где-то рядом, Примите мир, как создал его Бог, «И это хорошо», – сказав над водопадом.

Не нужно быть роднёй, чтобы любить кого-то. Быть родственной душой – вполне достаточно.

Если бы только паршивый характер человека можно было разглядеть так же легко, как рост или цвет глаз…

Она вспомнила, как говорил отец, когда они играли в пазлы: «Если не складывается – не торопись. Поищи, какой детали тебе не хватает?».

А папа сказал как-то раз: «Один раз предал – слаб человек, пожалей его. Два раза предал – подонок, значит. Таким не прощают». Ома запомнила, но подумала тогда – если один раз предал, на полшага подонок уже.

Её глаза блестели, но Мари не плакала. Наверное, есть такая боль, которую слезами уже не выразишь, не выплачешь.

Что она значит для нас, эта страна? Просто земля, на которой нам дали возможность что-то построить, что-то посеять и, может, продолжить род. Какая нам разница, где это делать? В то время как для них… для них каждый камень Флориендейла, каждый ручей – это родина.

Удивительно, как сложно всё устроено: глаз, человек, общество, мир… Чем старше становишься, тем больше замечаешь оттенков, слоёв и граней. Тебе как будто подсовывают новые детали пазла, не успел ты разобраться с теми, что уже на доске.

Детские воспоминания – самые яркие и самые невнятные; в голове всё смешалось за столько лет, и уже не различить, что было с ней на самом деле, а что пригрезилось.

Грудь разрывало изнутри, и хотелось плакать, но не получалось. Плачут от жалости к себе – а жалости не было. Только тупое отчаяние.

Он сожалел о стольких вещах, которые сделал и которые не сделал, – вдвойне о тех, что не сделал, и втройне о тех, что касались его Розы. Может быть, он и не любил её никогда? Это была страшная мысль, и она глубоко ранила. Где грань между истиной и самовнушением?

Цветы были, естественно, не вечны, но намекали, что вечная жизнь возможна. Если ты – всего лишь крошечная часть от целого, то целое никогда не погибнет. Как здорово, наверное, цвести и не бояться смерти, зная, что за тобой придут другие, такие же, как ты. Люди – слишком сложные существа. Слишком долго длится одна жизнь, слишком много пространства для манёвра и ошибки. Как прожить свою жизнь так, чтобы без сожалений? Ну как?

Говорят, здесь другая религия, но пусть говорят, что хотят. Бог – он внутри него.

Отчего в жизни столько разочарований и боли? Ударов в спину, плохих новостей? Даже когда кажется, что поступаешь правильно, когда собственную душу отдаёшь на заклание, не жалеешь для других – всё равно оказывается, что ты просчитался! Ты делал не то, не для тех и не там, где нужно.

Слухи – очень мощная штука, – пояснила Призрак. – Шестое чувство и слухи – вот всё, чему можно верить.

Эмоции – то, что Госс старался отделять от своей работы каменной стеной. На службе не было место эмоциям, нельзя было сочувствовать, нельзя было раздражаться. Нельзя было видеть в заключённых людей.

...когда плохие люди нападают на хороших, хорошие иногда проигрывают, потому что они слишком честные.

Потому что анархии я боюсь больше, чем тирании, Мари, – так же тихо ответил Вилмор Госс.